одном месте — тебе конец. В том-то и штука, Клара. Надо быть всё время в движении.
Лицо у него сияет, как фонарь из тыквы. Радж мыслит широко, как и Клара, за это она любит его ещё больше. Клара вспоминает про чёрный ящик Ильи. «Он должен быть всегда в пути», — говорил Илья. Может быть, это и о ней.
— Куда поедем? — спрашивает Клара.
— В Вегас.
Клара хохочет:
— Исключено!
— Почему?
— Пошлый город, — Клара перечисляет, загибая пальцы: — Во всём перебор, всего через край. Дешёвка — и вздутые цены. И женщин-звезд там не признают.
Вегас напоминает ей первый и единственный форум фокусников, где ей довелось побывать, — пафосное сборище в Атлантик-Сити, в мужской туалет очередь длинней, чем в женский.
— А главное, — заключает Клара, — Вегас — фальшивка. Там всё ненастоящее.
Радж поднимает брови:
— Ты же чародейка!
— Именно! Я чародейка и готова выступать где угодно, кроме Вегаса.
— Где угодно, кроме Вегаса! Неплохое название для новой программы.
— Забавно. — Руби хнычет, и Клара неуклюже задирает футболку. Раньше она запросто разгуливала голышом по квартире, а теперь стыдится, что её тело служит источником пищи. — По мне, так лучше кочевать с места на место.
— Ладно, — вздыхает Радж, — кочевать так кочевать. Месяц здесь, другой там. Посмотрим мир.
Руби отвлекается, выпускает сосок. Клара поправляет футболку, а Радж хватает Руби под мышки.
— Сан-Франциско полон воспоминаний, Руби, ягодка моя, — говорит он дочке. — Жить здесь — значит жить среди призраков.
Смотрит он на Клару или ей чудится? Зрачки его сузились, превратились в крохотные точки. Нет, всё-таки показалось. Когда Клара снова бросает на него взгляд, он тискает Руби, зарывается носом в смуглую нежную кожицу.
Клара идёт мыть посуду, спрашивая на ходу:
— Где будем жить?
— Есть у меня один знакомый, — отвечает Радж.
В ту ночь Радж и Руби сразу же засыпают, а Кларе не спится. Выбравшись из постели, она идёт мимо детской кроватки в кладовую, где хранит чёрный ящик Ильи. В нём лежат карты и стальные кольца, шарики и шёлковые платки. Теперь она редко ими пользуется, их вытеснили более зрелищные трюки, но сейчас она достаёт два платка и устраивается за круглым кухонным столом. На окне висит старая гирлянда Раджа, фонарики-перчики, Клара их не включает, чтобы его не разбудить. Перед тем как сесть, она вытаскивает из глубины холодильника бутылку водки, наливает немного в бокал.
Работать ночами давно вошло у неё в привычку. Школьницей она всякий раз дожидалась, когда послышится мерное дыхание Шауля, заворочается во сне Варя, захрапит Дэниэл, и, достав из-под кровати свой реквизит, выскальзывала в гостиную. Ей нравилась непривычная тишина, нравилось чувствовать, что вся квартира в её распоряжении. И тогда она тоже не зажигала лампы, располагаясь у окна, в свете уличных фонарей на Клинтон-стрит. Несколько месяцев ей удавалось держать ночные репетиции в тайне, но однажды зимней ночью она прошмыгнула в гостиную — и оказалось, что отец её опередил.
Несколько мгновений Шауль её не замечал. Он сидел в своём любимом кресле, обитом светло-зелёным бархатом, и читал книгу. Камин он, видимо, только что разжёг — там пылали дрова, почти целые.
Клара хотела развернуться и уйти, но одёрнула себя. Если отец здесь сидит в час ночи, значит, и ей можно, разве нет? Она вышла из темноты коридора, и тут Шауль наконец её заметил.
— Не спится? — спросила Клара.
— Да. — Шауль показал ей книгу. Это была, разумеется, Тора.
И как только она ему не надоест? Шауль уже перечитал её вдоль и поперёк, с начала до конца и наоборот, крошечными отрывками, выбранными, кажется, наугад, и большими кусками, над которыми он мог корпеть неделями. Иногда он несколько дней подряд изучал одну и ту же страницу.
— Какую часть ты читаешь? — спросила Клара. Этого вопроса она обычно избегала, чтобы не нарваться на очередную лекцию об Ифтахе, отдавшем в жертву любимую дочь, или о пленных отроках иудейских, которые в Вавилоне отказались поклоняться золотому истукану Навуходоносора и были брошены в раскалённую печь, но остались невредимы.
Шауль медлил. К тому времени он почти махнул рукой на семейное чтение Торы. Когда он читал, даже Герти ёрзала на стуле.
