сотворить. В конце концов, мистер Грейс знал о запредельниках, так что невинным человеком его не назовешь. С ее стороны это была бы не более чем самозащита.
— С ними был один человек, он велел им бросить меня в камин, — призналась Триста, но затем закусила губу. Как бы она ни боялась мистера Грейса, он был уверен, что делает благое дело. Может ли она отдать его в руки Архитектора? — Если вы найдете его… что сделаете?
— О, разумеется, что-нибудь ужасное! — торопливо уверил ее Архитектор. — Не беспокойся, никакой быстрой приятной смерти. Может, я превращу его в струну для скрипки, которую смычок будет пилить тысячу лет, пока она не порвется. Или буду держать его в клетке, сделанной из костей его родных, пока он не состарится и не сгорбится до такой степени, что сможет служить воротцами для крокета. Или я сделаю так, что его медленно задушит плющ. Может, у тебя есть идеи получше.
Сердце Тристы колотилось. Когда она вспоминала свой ужас перед камином, которому предстояло поглотить ее, все эти формы мести приобретали ужасающую привлекательность.
— Вы можете превратить его в буханку хлеба и оставить в парке для голубей? — предложила она и в ответ услышала взрыв смеха. Листья древних деревьев, составлявшие ее плоть и кости, тоже хохотали.
— Разумеется!
— Тогда… — Триста закрыла глаза, сопротивляясь соблазну. — Тогда… я попытаюсь вспомнить, называл ли кто-то его имя. Если вспомню, скажу вам.
— Хорошо. — Архитектор не был полностью удовлетворен, но не настаивал. — Что ж, если тебе грозила опасность поджариться, я не стану винить тебя за побег. В конце концов, ты сделала свою работу — побегом ты отвлекла их внимание гораздо лучше, чем если бы превратилась в головешку. Но я очень надеюсь, что ты доставила им некоторое количество неприятностей, перед тем как исчезнуть!
— Я чуть не съела весь дом и их вместе с ним. — Триста поймала себя на том, что подстраивается под его манеру речи. — Свою еду, их еду, даже вещи, которые вообще несъедобны. — Вспомнив отвращение на лицах Кресчентов, когда они увидели ее зубы-шипы, она даже ощутила слабое злорадство. — Я перевернула все вверх дном в комнате Себастиана, где ничего нельзя было трогать. Я хорошенько напугала их.
— Что ж, тебе будет приятно узнать, что их страдания только начинаются, — удовлетворенно сказал Архитектор. — Представь их жестокость! Попытаться сократить твои жалкие семь дней жизни! Держись от них подальше, моя крошка, и ты еще переживешь свою тезку. Разве это не прекрасная месть?
Его слова затронули самые фибры души Тристы, и она ощутила по отношению к настоящей Трисс странный и сложный клубок. Презрение. Ненависть. Ревность. Жалость. Сочувствие. Близость.
— Отличная месть! — она попыталась говорить с таким же и воодушевлением, что и он. — Скажите мне, что вы с ней сделаете? Хочу знать ваши планы. Вы превратите ее в яблоко и испечете пирог?
— О нет, я придумал кое-что поинтереснее! — Архитектор только что не кукарекал, и Триста снова поразилась его ребячливости и непредсказуемому характеру. — Есть вещи, которые я делаю лучше, чем мистер Кресчент, и он, похоже, забыл об этом. Ему всегда недоставало воображения и способности думать наперед. Для него верх никогда не бывает низом, зад — передом и внутри всегда меньше, чем снаружи. — Он расхохотался.
— Но как… — снова попробовала Триста закинуть удочку.
— Ты задаешь много вопросов. — Голос Архитектора внезапно стал напряженным и подозрительно дрогнул. Не успела Триста ответить, как на том конце линии снова послышался смех. — Ах, если бы ты могла видеть лицо Терезы! Несчастная хнычущая маленькая мисс! Как она ноет, когда мы отправляемся на полуночные прогулки! И все же родители запасли для нее мощную защиту, я вижу их любовь, окутывающую ее, словно одеяло.
— Она с вами? — быстро спросила Триста. — Моя тезка рядом с вами?
— О да, прислушивается к каждому слову.
— Могу я поговорить с ней? — Триста снова попыталась доказать свою ненависть к семье Кресчентов и заговорила жестоко и злорадно: — Я хочу рассказать ей обо всем, что сделала. Хочу рассказать, что я спала на ее кровати, ела ее кукол, и заставляла друзей и родных ненавидеть ее. Можно? Пожалуйста?
Долгий миг на том конце провода слышалось только далекое похрустывание.
— Почему бы и нет?
Триста услышала несколько шуршащих щелчков, а затем тихие всхлипывания и дыхание на том конце линии. Ее кожу начало покалывать.
— Алло? — Триста едва смогла выдавить из себя это слово.
Послышался прерывающийся вздох:
— Это ты, да? — И Триста услышала, как к ней обращается ее собственный голос, только чуть более высокий от волнения, дрожащий и несчастный. — Ты… эта штука, о которой они говорят, да? Штука, которая притворяется, что она — это я! Что ты сделала с моими родителями? Что ты сделала с Пен?
