– А без этого нельзя было обойтись? – говорю я и слышу в своем голосе сердитые нотки.
– Без чего?
– Без того, чтобы бить еще раз!
Мари изучает свой палец под жабрами и, наклонив голову, смотрит на меня, как озадаченная птица.
– Она умирала. Ей было больно. Я думала убить ее камнем с первого раза. Так милосерднее.
Я фыркаю. С рыбы что-то капает на камень.
Мари с виноватым видом протягивает тилапию мне.
– Ами, сама я ее приготовить не могу. Поможешь?
Лицо у нее такое обеспокоенное и доброе, что мне становится не по себе.
– Да, конечно. – Я решительно киваю. – Только, извини, не знаю как…
– Нет, это ты меня извини. Думала, ты уже видела такое раньше. Это… это просто еда. А нам надо поесть.
– Понимаю. – Я краснею от смущения.
– Когда станем потрошить, будет много крови.
– Дело не в крови. – Так оно и есть. Дело в том, что это смерть.
Мари робко улыбается, потом опускается на колени и промывает рыбу в речке. И снова протягивает мне. Тилапия чистая, такая же, какой была, когда ее вытащили из воды. Нана часто покупала рыбу у Бондока, и я помогала готовить ее, наверно, сто раз. Во рту уже не так сухо. Я смываю с камня темное пятно и обеими руками беру твердое, холодное тело. Кладу его на землю. Мари и Кидлат перебирают камни на берегу, ищут поострее.
Держа тилапию за хвост, провожу зазубренным краем по рыбьему боку. Чешуйки падают, как крохотные зеркальца, прилипают к камню и пальцам. Отрезаю и кладу в сторонку плавники. Просовываю палец под жабры и вспарываю брюшко. Выгребаю внутренности. Мари, к моему удивлению, отворачивается – не такая уж, оказывается, и хладнокровная.
Разрезать рыбину аккуратно не получается – камень недостаточно острый, поэтому я промываю ее внутри, после чего мы по очереди, пальцами отрываем мясо от костей. Она свежая, поэтому ее можно есть сырой, хотя вкус не так хорош, как у жареной.
Ем и стараюсь не думать ни о пиршестве с наной на берегу, ни даже о Луко и его булькающем котле с рисом.
Отправляю в рот последний кусок, и тут Мари толкает меня в бок. Кидлат свернулся на земле и уже спит.
– Надо разбудить, – говорю я.
– А может, и нам стоит немного вздремнуть. У меня просто нет сил тащить его на себе.
Я перевожу взгляд на малыша и вздыхаю. Каждая потраченная на сон минута – это минута, отдаляющая меня от наны. Но и будить Кидлата было бы слишком жестоко. Смотрю на речку, туда, где она исчезает в чаще. Может, пойти одной? Но тьма вдруг кажется пугающей.
– Несколько часиков не повредят, – говорю я, и ноги откликаются болью, словно они лишь сейчас осознали, какой проделали путь. Мари кивает и устраивается рядом с Кидлатом, спиной к нему. Я ложусь с другой стороны от него, лицом к реке. Вода тихо шепчет что-то, переливаясь через камни; в траве трещат насекомые.
Кони
Мари стоит передо мной, но с ней что-то не так. Волосы сияют слишком ярко, глаза слишком большие.
Мари, говорю я, но мой голос улетает в воздух пузырями. Она протягивает ко мне руки.
Из ее запястий вырастают две вялые рыбы с пустыми, мертвыми глазами. Мари приближается, и я пячусь. Внезапно она исчезает, а вместо нее появляется нана, стоящая по пояс в бегущей торопливо воде. Рот ее открывается и закрывается отдельно от слов.
Добраться до нее я не успеваю. Река поднимается, и когда я протягиваю руки, то лишь зачерпываю воду.
Голос Мари возвращается, а нана растворяется в тусклом свете. Я снова начинаю ощущать собственное тело. Нана ушла.
– Ами, проснись!
Открываю глаза – так и есть, она. Настоящая Мари в мутном, расплывчатом утреннем свете. Трясет и толкает меня. Моя опущенная в реку рука онемела от холода. Я поднимаю ее. Сажусь и трясу головой, разгоняя остатки сна.
– Тебе снился кошмар, – говорит Мари. Кидлат испуганно цепляется за ее тунику.
– Все в порядке. Я проснулась. Это был только сон.
Сон, но какой-то слишком настоящий, как это бывает с кошмарами, хотя я собственными глазами вижу, что наны здесь нет и что у Мари одна рука такая же, как у меня, а другая совсем не похожа на рыбу.
– Пора идти. – Она протягивает мне кусок джекфрута. Сладкий запах бьет в нос, но во рту ужасно сухо. Я беру его и ем, а Мари кладет в карман острый
