сделали зеленой, как и полагается дриаде, волосы – золотыми, глаза – голубыми, а я не удержался и лично покрасил ее соски в ярко-вишневый цвет, а кленовый листик, прикрывающий самое пикантное место – в ярко-красный, как у кленов в Канаде, где я провел часть своего детства. Оставшейся золотой краской мы вывели на корме; HMS Dryad – «Корабль Ее Величества Дриада».
Когда «Тигр» сначала сел на мель, а потом был взорван огнем русских пушек, я вспомнил поговорку про мельницы богов, которые крутятся медленно, но неотвратимо. Мы же то и дело мотались – то к Кинбурну, то к Севастополю, к бухте с названием «Kamyshovaya» – попробуй, выговори это варварское слово, то к Балаклаве – именно нам поручили срочно сообщить командованию об успешном захвате этой рыбацкой деревни. Увы, реальность оказалась несколько иной – русские каким-то образом смогли уничтожить все наши корабли. Все, кроме нашей «Дриады», которую они, вероятно, попросту не заметили.
С этой самой Балаклавы и началась черная полоса для нашего флота. Мы держали связь между французами, которые стояли на якоре в той самой труднопроизносимой бухте, и нашим флотом, который после Балаклавского позорища отстаивался у Евпатории. А три дня назад, пятнадцатого числа, нас вновь послали к французам.
Мы надеялись вернуться в Евпаторию тем же вечером. Но, увы, после перехода командования к какому-то Канроберу, который стал главным у французов после смерти маршала Сен-Арно, у них там царила форменная неразбериха. Мне объявили, что послание нашему командованию будет написано после заседания военного совета. А пока, мол, подождите. Да не в бухте, дескать, у нас тут для лимонников места нет – для своих его еле хватает. А на рассвете будьте добры прибыть за нашим ценным письмом. Все, аудиенция окончена.
Не очень-то и хотелось вставать на якорь в подобной толчее, подумал я. Достаточно одному кораблю взлететь на воздух, как тогда случилось в Балаклаве, и пожар перекинется на десяток других кораблей. Не нужно быть Ньютоном, чтобы предугадать, что не всем удастся спастись. Это значит, что будут еще взрывы, и доброй половины французского флота не станет – хорошо, если вообще хоть что-то останется. Так что мы с облегчением отошли подальше на север, к Круглой бухте, где и бросили якорь. Как известно, Бог помогает тем, кто помогает самим себе.
Среди ночи меня разбудил страшный взрыв. Я выбежал на палубу и увидел, как над главной базой лягушатников встает зарево чуть ли не до самых небес. Слышны были орудийные выстрелы и взрывы – похоже, что жертвою ночного нападения русских (а кто еще мог на них напасть?) то и дело становится очередной корабль. Я возблагодарил Господа за то, что мы не там, в ловушке, а здесь.
Конечно, мне очень хотелось поднять якорь и побыстрее уйти подальше от этой бухты. Но мне надо было донести до моего командования как можно более полную картину того, что произошло с «наполеончиками» в эту роковую для них ночь. С боцманом Джоном Эвансом – одним из тех, кого я взял с собой с «Тигра», и с тем самым юнгой, Джеффри Чиверсом, мы высадились на берег Круглой бухты и направились пешком к холмику, примеченному мной еще вчера вечером. С него, как я прикинул, можно будет хорошенько рассмотреть все происходящее.
То, что мы увидели, поразило меня до глубины души. У выхода из бухты стояли корабли, методично стрелявшие в сторону жалких остатков французской эскадры. В сполохах огня я сумел разглядеть Андреевский флаг на мачте одного из них.
«Да, – подумал я, – он почти такой же, как у нас в Шотландии – на родине моего отца, вот только цвета наоборот – наш-то синий с белым крестом». А в бухте догорали французские корабли. То, что происходило на земле, было видно не так хорошо, но и там уже стихала стрельба. Похоже, про подданных недоимператора можно сказать лишь одно: la commedia e finita…[18]
Ну что ж, ждать послания не было смысла. Как только рассветет, возможно, что некоторые из этих пароходов вернутся в свой Севастополь, и если они по дороге увидят нас, то улизнуть из бухты возможности не будет. И я приказал немедленно поднять паруса и держать курс на Евпаторию…
– Стюарт, вы прямо альбатрос какой-то. Сначала докладываете про Балаклаву, теперь про этих французских кретинов, – недовольно заворчал адмирал Джеймс Уитли Динс Дандас, когда я сообщил ему о том, чему был свидетелем.
– Прошу прощения, сэр, – сказал я, потупив взор.
– Так вы думаете, что именно русские так строго наказали этих лягушатников? – поинтересовался адмирал. – Вы не можете сказать, каким образом?
– Скорее всего, сэр, все случилось точно так же, как и в Балаклаве. У них есть какое-то особое оружие. Может, эта та самая треклятая балтийская эскадра натворила?
– Возможно. Лейтенант, вы свободны. Начиная с пяти часов вечера будьте готовы в любой момент выйти в море.
Мы только успели, загрузив воду и провизию, отойти от берега, как в лагере на берегу началось шевеление. Вскоре корабли начали один за другим подходить к берегу, от которого то и дело отходили баркасы, заполненные людьми. А мы так и стояли, ожидая команды.
Ближе к закату я наконец-то решился и отправился на корабль Ее Величества «Британия», флагман адмирала Уитли на Черном море. Но не успела моя шлюпка причалить к кораблю, как оттуда послышался окрик:
– Кто такой?
– Лейтенант Стюарт, корабль Ее Величества «Дриада». Прибыл за приказаниями. Разрешите швартоваться?
Незнакомый лейтенант, к моему удивлению, покачал головой.
– Не до вас сейчас. Вам сообщат.
– Ради всего святого, скажите – что хоть происходит?
– Было принято решение об эвакуации наших сил из Евпатории, – ответил лейтенант.
