воздействию…
— Ну вот, пожалуйста! — восклицаю я. — Я не трогала этого ребенка.
— Вы только что сказали, что были частью реанимационной группы, — напоминает Макдугалл.
— Но я не трогала ребенка, пока он не начал синеть.
— Когда вы и начали бить ребенка по груди…
Я чувствую, как к лицу приливает кровь.
— Что? Нет! Я делала искусственное дыхание…
— Чересчур усердно, по свидетельству очевидцев, — добавляет детектив.
«Кого?» — думаю я, вспоминая людей, которые при этом присутствовали. Кто мог видеть, что я делаю, и не понять, что это была неотложная медицинская помощь?
— Миссис Джефферсон, — спрашивает детектив Леонг, — вы обсуждали с кем-нибудь в больнице свое отношение к этому ребенку и его семье?
— Нет. Меня сняли с этого дела, и все.
Макдугалл прищуривается.
— У вас не было проблем с Терком Бауэром?
Я заставляю себя сделать глубокий вдох.
— Мы не нашли общий язык.
— У вас такие отношения со всеми белыми людьми?
— Некоторые из моих лучших друзей белые. — Я встречаю его прямой взгляд.
Макдугалл смотрит на меня так долго, что я вижу, как сужаются его зрачки. Я знаю, он ждет, что я первая отвернусь. Но я, наоборот, выпячиваю подбородок.
Он отодвигается от стола и встает.
— Мне нужно позвонить, — говорит он и выходит из комнаты.
Это я тоже воспринимаю как победу.
Детектив Леонг сидит на краю стола. Значок висит у нее на бедре и блестит, как новая игрушка.
— Вы, наверное, очень устали, — говорит она, и в ее голосе я слышу ту же игру, в которую играла с молодым полицейским в камере.
— Медсестры привычны работать и почти не спать, — невозмутимо отвечаю я.
— А вы уже довольно давно работаете медсестрой, да?
— Двадцать лет.
Она смеется.
— Боже, я на своей работе всего девять месяцев. Мне трудно даже представить себе, что чем-то можно заниматься так долго. Наверное, для вас это и не работа даже, если вы ее так любите, да?
Я киваю все еще настороженно. Но если у меня и есть какой-то шанс сделать так, чтобы эти детективы поняли, что меня хотят подставить, то только с ней.
— Это правда. Я люблю свою работу.
— Наверное, для вас стало ударом, когда ваша руководитель сказала, что вы больше не должны заниматься этим ребенком, — говорит она. — Особенно учитывая вашу квалификацию.
— Да, это был не лучший день в моей жизни.
— Знаете, что случилось со мной в первый день на работе? Я разбила полицейскую машину. Да-да. Врезалась в ограждение дорожных работ на шоссе. Серьезно. Я лучше всех сдала экзамены на детектива, но в деле опростоволосилась в первый же день. Ребята из моей группы до сих пор называют меня Авария. Давайте говорить прямо, женщине-детективу приходится работать в два раза больше, чем мужчинам, но единственное, чем я им запомнилась, — это одна простая ошибка. Я тогда так расстроилась. Мне до сих пор обидно.
Я смотрю на нее, и правда висит у меня на кончике языка, как леденец.
— Смотрите, Рут, — добавляет детектив, — если это был несчастный случай, сейчас самое время об этом сказать. Может быть, тогда в вас взыграла обида? Это же вполне можно понять, учитывая обстоятельства. Просто скажите мне, и я постараюсь вам помочь.
Тут я понимаю, что она до сих пор считает меня виновной.
Что она не просто так, из сочувствия, поделилась со мной своей историей. Что она пытается мною манипулировать.
Что в этих фильмах про полицейских говорят правду.
Я с силой проглатываю комок в горле, моя искренность опускается куда-то вглубь живота, и произношу голосом, который сама не узнаю, три
