Под «элементами», само собой, подразумеваются черные.
— Вы удивлены, — замечает Рут.
— Нет, — быстро отвечаю я. — Просто я тоже там живу и никогда вас не встречала.
— Я не люблю показываться на людях, — говорит она сухо.
Я откашливаюсь.
— У вас есть родственники в Коннектикуте?
— Сестра Адиса. Она сейчас сидит с Эдисоном. Она живет в Черч-стрит-саут.
Это жилой комплекс для бедных в районе Хилл, между вокзалом Юнион и медицинским центром Йельского университета. Что-то около девяноста семи процентов детей там живут в нищете, и я нередко сталкиваюсь с клиентами оттуда. Черч-стрит-саут находится всего в нескольких милях от Ист-Энда, но это совсем другой мир, где дети продают наркотики для своих старших братьев, старшие братья продают наркотики, потому что у них нет работы, девушки идут на панель, и каждую ночь слышны перестрелки между бандами. Интересно, почему Рут и ее сестра живут так по-разному?
— Ваши родители живы?
— Мать работает в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. — Глаза Рут смотрят в сторону. — Вы помните Сэма Хэллоуэлла?
— Диктора с телевидения? Разве он не умер?
— Умер. Но она до сих пор работает горничной в его семье.
Я открываю папку с именем Рут, в которой лежит обвинительное заключение, выданное большим жюри и дающее Одетт повод требовать отказа в освобождении под залог. До сих пор у меня не было времени внимательно прочитать что-то кроме самого обвинения, но теперь я просматриваю бумагу с суперскоростью, которой владеют государственные адвокаты: определенные слова как будто сами спрыгивают со страницы и попадают в наше сознание.
— Кто такой Дэвис Бауэр?
Голос Рут становится теплее.
— Ребенок, — говорит она. — Который умер.
— Расскажите мне, что произошло.
Рут начинает плести историю. У каждого сплетаемого ею толстого черного факта имеется серебряный проблеск стыда. Она рассказывает о родителях и о записке своей начальницы на самоклеящемся ярлычке, об обрезании и экстренном кесаревом сечении, о приступе новорожденного. Она говорит, что человек с вытатуированной свастикой на голове, который плюнул на нее в зале суда, это отец ребенка. Нити опутывают нас, как шелковый кокон.
— …и в следующую секунду, — говорит Рут, — ребенок умер.
Я смотрю на заявление полиции.
— Вы к ребенку не прикасались? — уточняю я.
Она долго смотрит на меня, точно пытается понять, можно ли мне доверять. Потом качает головой:
— Нет, пока старшая медсестра не велела мне начать массаж.
Я подаюсь вперед.
— Если мне удастся вытащить вас отсюда, чтобы вы смогли вернуться домой к сыну, вам придется выплатить часть суммы залога. У вас есть какие- нибудь сбережения?
Ее плечи расправляются.
— То, что собрано на колледж Эдисону. Но их я трогать не буду.
— Вы готовы выставить свой дом?
— Что это значит?
— Вы позволите государству наложить на него арест, — объясняю я.
— И что потом? Если я проиграю суд, Эдисону негде будет жить?
— Нет. Это просто мера предосторожности, чтобы вы не сбежали из города, если вас выпустят.
Рут делает глубокий вдох:
— Хорошо. Но вы должны кое-что для меня сделать. Передайте моему сыну, что у меня все хорошо.
Я киваю, она кивает в ответ.
В эту минуту мы не черная и белая, не адвокат и обвиняемая. Нас не разделяет то, что я знаю о правовой системе, и то, что ей только предстоит узнать. Мы просто две матери, сидящие рядом.
На этот раз, когда я иду по галерее зала суда, мне как будто на глаза поставили контактные линзы. Я замечаю наблюдателей, на которых раньше не обращала внимания. На них нет татуировок, как на отце ребенка, но они белые. Лишь у некоторых «докторы мартенсы», остальные обуты в кроссовки. Они тоже скинхеды? Кто-то держит табличку с именем Дэвиса, кто-то в знак солидарности приколол к рубашке зеленовато-голубую ленточку. Как я могла этого
