свет ни заря, чтобы успевать на электричку до Нью-Хейвена, и стала вставать еще раньше, чтобы заварить мне с собой свежего кофе. Но не кофеин мне был нужен — эта кружка стала для меня пропуском в другой мир. Каждый раз, садясь в электричку, я специально ставила ее на колени так, чтобы остальные пассажиры видели надпись «ЙЕЛЬ» у нее на боку. Это был флаг, знак «Я одна из вас».
До женской тюрьмы от Нью-Хейвена, оказывается, час езды, а то и больше. Когда приехали, меня и Лизу ведут в камеру, которая абсолютно ничем не отличается от камеры в здании суда, разве что здесь людно — пятнадцать других женщин уже находятся внутри. Сидений нет, поэтому я соскальзываю по стене и сажусь между двумя женщинами на пол. Одна держит руки перед собой, сплетя пальцы, и шепотом молится по-испански. Другая обкусывает кутикулы.
Лиза прислоняется к решетке и начинает сплетать свои длинные волосы в косу «рыбий хвост».
— Простите, — тихо говорю я ей. — Вы не знаете, мне разрешат один раз позвонить?
Она смотрит на меня:
— А-а,
— Извините. Я не хотела показаться грубой. Я… Для меня все это впервые.
Она стягивает резинкой кончик косы.
— Конечно, тебе разрешат позвонить. Сразу после того, как подадут черную икру и сделают хороший массаж.
Я поражена. Разве заключенный не имеет права на один телефонный звонок?
— Да, не совсем так, как в кино показывают, — шучу я.
Лиза берется за свою грудь и чуть приподнимает ее.
— Не верь всему, что видишь.
Женщина-охранник открывает дверь камеры. Молящаяся женщина встает, ее глаза полны надежды, но офицер жестом подзывает Лизу.
— Боже, Лиза, опять к нам?
— Вы совсем не разбираетесь в экономике? Все дело в спросе и предложении. Я не сама этим занимаюсь, офицер. Если бы на мои услуги не было такого спроса, то и предложение бы иссякло.
Охранница смеется.
— Спасибо, что объяснила, — говорит она и берет Лизу за руку, чтобы вывести.
Так по одному нас выдергивают из камеры. Никто из вышедших не возвращается. Чтобы как-то отвлечься, я начинаю мысленно составлять список вещей, которые нужно будет рассказать Адисе в тот прекрасный день, когда я смогу со смехом вспомнить все, что происходит со мной сейчас: что во время многочасового ожидания нас кормили чем-то таким странным, что я даже не поняла, овощи это или мясо; что заключенная, которая мыла пол, когда нас ввели в камеру, выглядела точь-в-точь как моя учительница во втором классе; что, хотя мне и стыдно за свою ночную рубашку, в камере со мной сидит женщина в костюме талисмана школьной команды по футболу. Затем наконец та же охранница, которая увела Лизу, открывает дверь и называет мое имя.
Я улыбаюсь ей, стараюсь быть как можно более послушной. Читаю ее имя на бейджике: Гейтс.
— Офицер Гейтс, — говорю я, когда мы выходим и остальные женщины в камере не могут нас услышать, — я знаю, что вы просто выполняете свою работу, но меня вообще-то освободили под залог. Понимаете, мне нужно связаться с сыном…
— Приберегите это для своего адвоката, заключенная.
Она еще раз фотографирует меня и заново снимает отпечатки пальцев. После чего заполняет анкету, в которой нужно указать всю информацию обо мне, от имени и адреса до моего ВИЧ-статуса и истории злоупотребления наркотическими веществами. Затем она ведет меня в комнатку чуть большую, чем кладовка, в которой из мебели один стул.
— Раздевайтесь, — объявляет она. — Одежду складывайте на стул.
Я ошалело смотрю на нее.
— Раздевайтесь! — повторяет она.
Она складывает руки на груди и прислоняется к двери. Если первое, что ты теряешь в тюрьме, это право иметь личное пространство, то второе — это достоинство. Я поворачиваюсь к ней спиной и стягиваю через голову ночную рубашку. Складываю ее и аккуратно кладу на стул. Снимаю трусы и тоже их складываю. Тапки ставлю сверху на стопку.
Как медсестра, ты со временем узнаешь, что делать, чтобы пациентка чувствовала себя комфортно в минуты, которые могли бы показаться унизительными: как прикрыть раздвинутые ноги роженицы, как натянуть больничную сорочку на голый зад. Когда рожающая мать испражняется из-за давления головы ребенка, ты быстро все убираешь и говоришь, что так бывает со всеми. Ты участвуешь в каждом унизительном действии и делаешь все, чтобы оно не казалось таковым. Дрожащая, голая, я думаю о том, что работа этой охранницы является прямой противоположностью моей. Если она хочет одного: заставить меня испытать стыд.
Я решаю, что не доставлю ей этого удовольствия.
