летний благостный день срединной России. Вокруг еще пылали остатним пламенем отцветавшие яблоневые сады блаженного Беляева. Бывали вы в Беляеве? Не бывали? Неважно. Но мало где отыщется такой свежести и нетронутости прозрачный воздух. Синее небо. Остатний, слабый яблоневый запах, словно доносящийся уж и вовсе из райских, но не очень удаленных, неведомо-благостных мест. Крупные овальные облака, медленно проплывающие на Восток. Что уж там они нашли или ищут? Хотя, может быть, именно там и расположены эти яблочно-райские обитания. А здесь густые и высокие снега по зиме, заваливающие своей легкой почти невесомой многотонной тяжестью все, поднимающееся над поверхностью земли на метр-полтора. А то и больше. Занося все по самые крыши. Почти отрезая местных обитателей от внешнего мира. Снежные здесь, но в основном не убийственные зимы. И почти чистое золото листьев по поздней осени в милой, практически безлюдной зоне отдыха.
Я смотрел в далекое незаселенное небо. Ничто и никто не тревожили мой покой. Кафе было необитаемо. Окрестности безлюдны. Христиан молчал.
Надо заметить, что смягчившиеся нравы и эти раскиданные повсюду кафе и рестораны нового времени вызывают во мне смешанные чувства. В былые советские времена вид безмятежности и естественности людского проявления во всевозможных западных заведениях подобного рода (виденных, естественно, только в кино) вызывал легкое чувство зависти, восторга, но и необъяснимой тревоги. Рассказы редких друзей, посетивших эти запредельные пространства и поведавшие об учтивости манер тамошних официантов и многообразии выбора блюд и напитков, порождали странное, ничем не оправданное ощущение сопричастности. Первые собственные визиты в разные страны и в подобные заведения тамошнего общепита при сопутствующей почти полнейшей разрухе собственной страны и все заполняющем в преизбыточности дефиците порождали ощущение некого превосходства, избранности и даже аристократизма по сравнению со всем остальным незадачливым населением советского ареала обитания, оставшимся там, за пределами досягаемости этой неземной легкости и благодати. Да, такие неблагостные, но и сладкие ощущения заполняли невинные души. Но прошло. Прошло. В наступившей же ныне вседоступности есть легкий горький привкус и аромат утраты сей редкой возможности быть причастным избранности и исключительности. Именно что утраты и горечи. Да ладно, о том ли сокрушаться теперь?!
Никто нас не тревожил. Правда, в непосредственной близости, почти за нашей спиной неожиданно оказалась группа на удивление молчаливых субъектов. В России ведь всегда непьющий и молчаливый подозрителен. Чего это он не пьет? И молчит. С какой стати? С какой такой задней мыслью? Уж не в укор ли нам? Мы, значит, идиоты и сволочи, открываемся ему во всей свой щедрости, незащищенности и искренности, во всей своей простоте. Все пропиваем, пускаем по ветру, а он сидит и на ус мотает! И денежки копит для последующей безмятежной и пакостно-благостной жизни. Значит, он умненький и осмысленный, а мы дураки и слезливые гадины, выходит?! И какой из этого вывод? Да никакого. Глупости все это и метания убогой и закомплексованной души. Пей, коли хочешь, но никому ни в укор, ни в поучение. А не хочешь – так честно и не пей. Сам выбирай без оглядки на кого-либо или страха перед глупым, унижающим и нагло претендующим на тебя общественным мнением. Так вот мне представляется.
Сильвия уже отбыла в родную Швейцарию, а Христиан задержался по каким-то своим неясным неоговариваемым делам. Хотя дела могли быть и более, так сказать, легкомысленного и вполне объяснимого свойства. По всему свету в любом мало-мальски крупном городке, да и в мелких поселениях и деревушках у него имелось по подруге. Посему он изумительно знал географию отдельно взятых мест почти всей Европы. Не знаю, как там обстояли дела с другими континентами, а с Европой – все в порядке. Обычно проезжаем или проходим каким-либо населенным пунктом, он указывает на окно второго или третьего этажа:
– Здесь у меня подружка жила. И здесь. И здесь. – В общем, известный вариант половой распущенности или легкой возбудимости творческой натуры. Да ладно. Мы не старомодные ригористы какие-нибудь. И мы не без греха. И немалого. Порой отвратительного и не смываемого никакими душевными усилиями и последующими заслугами.
Сидели мы среди мирного, раскинувшегося на многие километры, цветущего остатними яблоневыми садами Беляева, докуда не достигало холодное дыхание швейцарских и иных горных отрогов. Христиан рассказывал, а я с недоверием слушал. Хотя спокойствие и неаффектированность жителей маленькой горной страны, откуда он был родом, вроде бы не давали повода усомниться в достоверности изложенного.
– Ты знаешь, что такое добраться дотуда, – действительно, всякий знает, что такое поездка в удаленные уголки нашей не ухватываемой глазом и не охваченной средствами сообщения страны. Христиан сделал выразительное лицо. Он был одет опрятно, но не вызывающе. Единственно, выделялись огромные горно-туристические ботинки с крупно-рифленой подошвой и сложнейшей системой шнурков.
И через год Христиана не стало. Он потерялся в горах своей альпийской родины. Его не нашли. Вернее, нашли, но гораздо позднее. Когда уже ничего нельзя было поправить. Кто-то вроде бы видел, как он шагнул в пропасть. Хотя зачем ему было туда шагать? Тем более что он был профессиональным инструктором этих самых неимоверных альпийских дел. Водил группы. Неизменно и неоднократно возвращал их к отправной, начальной точке путешествия. И всегда возвращался сам. А тут – шагнул! Да и кто видел? Если видел, почему не остановил?
– Ты знал Христиана? – обратился литератор к Ренату.
– Знал, – отвечал Ренат. – Еще до перестройки. Его с нами познакомил Александр Константинович. Ты же встречал Александра Константиновича? – литератор сделал удивленное лицо на утвердительный кивок бухгалтера.
Наступило молчание. Достаточно долгое. Все сидели опустив голову, и только Воопоп улыбался. Снаружи послышались легкие удары-постукивания о черепичную крышу храма, словно некие птицы пытались пробиться внутрь или склевывали редкие зерна с черепицы. Но не очень настойчиво. Никто не поднял голову, кроме литератора.
