художественных произведений и воспроизведения натуры.
– Я так и хотел! – глаза худого остролицего носатого ученика от нервного преизбытка наполнялись крупными слезами.
Преподаватель понимающе улыбался, кашлял в сторону, опять нежно прикрывая пальцами рот. На одном из них вспыхивал камень, оправленный в какое-то причудливое золотое плетение. Снова проводил по волосам своего любимца невесомой ладонью и отходил. Времена тогда были, даже в провинции, если и не авангардные, то уж предреволюционные, точно. Чуть позднее, в достаточно осмысленном для всякого художества возрасте, под давлением небольшой местной передовой окружающей артистической среды и культурной общественности он быстро перешел от всяких там лопаток и предплечий к непредставимым в их провинциальных местах геометрическим фигурам. Продвинутый был. Ему говорили комплименты. Всякий раз от нервности он стремительно отворачивался и глаза наполнялись слезами. Он терял дар речи. Быстро и невнятно бормотал. Отходил в сторону, проговаривая что-то вроде:
– Это не то, это не то!
– Что ты, старик! Здорово. Ты, старик, гений, – не обращая внимания на его заикания, возражали доброжелатели и поклонники, воспринимая художническое бормотание если не кокетством, то просто недопониманием, безумием и идиотизмом гения. Случаи понятные и всем известные.
– Нет, нет, не то, – он яростно отталкивал в сторону свое «гениальное» произведение и отбегал, чтобы не выдать предательских слез простого нервного перенапряжения, вдруг прямо вываливавшихся из его широко раскрытых глаз. В углу он быстро-быстро моргал. Слезы слетали с длинных, черных, детских еще ресниц. Остатние смахивал ладонью и возвращался к понимающе усмехающимся приятелям. В общем, нервный был. Натура, повторимся, художественная, тонко чувствующая и глубоко переживающая.
Изредка в саду раздавался какой-нибудь, невнятный ему, потомственному городскому жителю, шорох. Он инстинктивно бросался к крыльцу. Хотя кому в ночи шуршать-то, кроме таких же, как и он, ночных испуганных тварей – хорьков, лисиц да крыс-мышей. Немецких патрулей давно уже здесь не хаживало. Партизан не слыхивали. Деревня была спокойная. Будто даже и не война вокруг. Хотя, конечно, для него все выглядело иначе.
Глядел он прямо и даже как-то бессмысленно, мало чего различая сверкающими совсем другой влагой красноватыми глазами. Иногда ему казалось, что одежда его начинала светиться – не от гнилости ли? Он ощупывал себя. Мятый пиджак и обвисшие брюки были сыроваты, но далеки от тления и разложения.
Звуки почти полностью отсутствовали в окружающей его бессветной жизни. В ночной, не то чтобы опасной, но неверной тьме мало кто выползал на заоградную сельскую улицу. Электричества не было. При первых же признаках подступающих сумерек в зимние дни все стремительно распределялись парами и непарами по промерзшим постелям в нетопленных домах. Парам, понятно, потеплее. Да редко где сохранилось более чем по одному обитателю на избу. Убили, расстреляли. Сами вымерли. Время было вовсе не для жизни и не для живых. Немцы запрещали углубляться далеко в лес по дрова. Рубили что поближе. Да уж все и вырубили. Так что распределялись всем сохранившимся деревенским вымороженным населением по постелям, навалив сверху ворохи сохранившегося тухловатого и гниловатого тряпья. Такие были времена.
Он несколько расслаблялся. На глухой трагический шепот хозяйки, призывавшей возвратиться в безопасное убежище, вдруг чувствовал, что не может пошевелить ни пальцем. Словно кто-то, глядя прямо в его широко раскрытые глаза, залил в них непомерную дозу транквилизаторов. Словно загипнотизировал его, оставив ясным и отдельно саможивущим сознание, лишив все члены какой-либо возможности движения. Это было странно. Сладко и мучительно одновременно. Он вспоминал истории из своего детства. Отец рассказывал ему подобные случаи из жизни каких-то исследователей далекой, таинственной и пугающей Амазонки. Отец перед сном приходил к нему в спальню. Садился на маленькую постель, немалым весом своего крупного тела продавливая пластичную металлическую пружину почти до пола. Большой ладонью, покрывавшей почти всю его черную головку, гладил мальчика по жестким волосам, поправлял одеяло. И начинал рассказ. В дальнем углу светилась маленькая свечечка, взятая в удлиненную, формы уточки, стеклянную трубочку. Небольшой язычок пламени стоял ровно и не колебался. Отец рассказывал. Рассказывал, как плыли по далекой и исполненной всяких чудес и ужасов реке. И обнаружили вдруг старого индейца, сидевшего неподвижно на берегу, опутанного лианами и не могущего пошевелиться. Замерев, но не прижимаясь к отцу, даже отклонившись от него, отодвинувшись на некое безопасное расстояние, словно от поминаемого в отцовском повествовании колдуна или гипнотизирующего змея, мальчик ясно, в каких-то даже гиперболизированно ярких красках и ослепительном нечеловеческом освещении представлял, как отец подходит к индейцу.
– Что с тобой? – произносил отец зловещим шепотом, наслаждаясь производимым впечатлением. Приближаясь, почти нависал над сыном крупной головой с гладко расчесанными волосами и ослепительно ассирийской черной бородой. – Я не могу пошевелиться, – отвечает индеец на индейском языке. Его все и сразу понимают. И мальчик тоже. – Змей смотрит на меня. – Я не могу пошевелить и пальцем. Все тело словно заледенело. – Отец еще больше понижал голос. Почти до полнейшей неслышимости. Приближал лицо к сыну, щекоча нежную кожицу его побледневших щек жесткими кудряшками металлической иссиня-черной бороды. Сын делал заметное движение назад и упирался голенькой спинкой в прохладную неровную оштукатуренную стену. Вздрагивал. Инстинктивно отпрянывал. Но под давлением внешних обстоятельств снова плотно прижимался к ней остренькими лопатками, невероятными усилиями одолевая холод и мгновенную дрожь. Так и замирал.
После громких успехов, славы, даже немалых начальственных постов и обретенных убедительных интонаций, в глубине своей по-прежнему оставаясь неуверенным, с теми же не изживаемыми до конца несколько виноватыми манерами и голосом, независимо от его воли выдававшими его, он в результате
