стремительным и реалистичным – рассказывая, он тут же ощущал приторный сладковатый запах. Следом волны тошноты подкатывали к горлу. Собеседники бывали, как правило, более грубы и нетрепетны. Подсмеивались.
– Ничего не преувеличиваю! Не преувеличиваю! – горячился он. И спазма перехватывала горло. Он на мгновение замолкал и чуть бледнел. Конечно же преувеличивал. Но все-таки туалеты в коммунальных квартирах воняли нестерпимо. Кафе и пивные почти отсутствовали. А те, что попадались, были опять- таки грязные и неустроенные, пропахшие неуничтожимым запахом мочи. Вокруг все население, включая чуть ли не малолетних младенцев, нестерпимо пило. Ругалось. Материлось. Харкало зеленоватой мокротой. Блевало и било друг другу морды. Правда, существовала интеллигенция. Но это народ выделенный. Все же остальное было дико, неподвижно. Чрезвычайно истерично и агрессивно. Пьяно и пугающе. Так, во всяком случае, ему представлялось население тогдашней России, вернее, Советского Союза. Таким он его и описывал. Кстати, не он один. С давних времен попадались подобные описатели. Их, кстати, очень не любили в пределах ими описываемой страны. И были правы. Да, в общем, все правы.
Немец же, по рассказам Марфы, был приличный и вполне достойный. Без всяких там непременных черт садизма и перверсий, столь любимых современным искусством и теоретиками во всем, что связано с пониманием и изображением фашизма и его обитателями. Нет, обычный человек, ответственный и исполнительный работник во всяком порученном ему деле.
Происходил он из блаженного и знаменитого города Гейдельберга, известного у нас по причине пристрастия русских ко всякого рода великому и таинственному. В том числе и философии. Особенно немецкой – возвышенной и, по определению классика, туманной. Впрочем, сам он лично не имел к философии прямого отношения. Хотя, естественно, был склонен к ней. Во всяком случае, к некой мечтательной созерцательности и складыванию всевозможных словесных формул и максим. Какой же немец не слыхал о философии и не полагал себя отчасти философом – нет такого немца. Но сам он был другого рода занятий. Хотя, вполне вероятно, бродил знаменитой философской тропой Гегеля и Шеллинга, петляющей по холмам прямо напротив знаменитого верхнего замка, куда он постоянно бегал в пору детства и достойно ходил во времена юности и зрелости, чтобы поглазеть на окрестности и посидеть за кружкой пива. Великие философы его времени и всех предыдущих времен, тоже побродив, окруженные своей возвышенной аурой и обсудив неземные проблемы, выпивали по кружечке, или по две, или по три пивка, совпадая если и не по времени, не по пристрастиям и обличью, то по месту и образу погружения в обычные мирские забавы, с нашим немцем.
В свои довоенные пребывания в России он, как уже поминалось, исполнился вполне приятными чувствами к неотесанному, но доброму и забавному местному населению.
– Работать не умеют, – рассказывал он, воротясь к себе в Германию. – Люди неглупые, сообразительные, а работать не умеют (арбайтен, в смысле). Порядка нет. Но власть старается привить этому непривычному к постоянству и размеренности народу некие европейские правила ведения хозяйства. Власть там правильная. Жесткая, но правильная. А как с таким народом? Никак нельзя власти быть слабой. Лет через двадцать-тридцать там все будет в порядке. Поверьте мне, лет через двадцать они всему миру покажут, как надо жить. А в общем-то народ интересный, необычный, – заканчивал он повествование, оглядывая все свое семейство и пришедших гостей светлым ласковым взглядом. И еще всем на удивление рассказывал историю, поведанную ему каким-то немалым чином СС, посещавшим в России некие удаленные от людского жилья и любопытства полуразрушенные монастыри. Там ему показывали удивительные опыты с никчемными, полуразрушенными людьми. Это было удивительно настолько, что и пересказать-то невозможно. Связано вроде бы с получением какого-то нового неведомого типа энергии. Ну, в Германии и своих таких никчемных было предостаточно. И тоже непонятно, что с ними делать. Почему бы не последовать русским, коли они уж в этом опередили нас. Совсем незазорно, – говорил объективный немец. До войны было еще далеко.
– Собирают их там, – поведывал он, – и бьют. Очень сильно. Но зато получали взамен ценную энергию. Я же говорю, народ дикий. С ним нельзя иначе. А власть у них вполне образованная. Да, кажется, все закрыли. Какое-то вредительство обнаружилось. Странный народ. Сам себе во вред все делает, – действительно не понимал и сокрушался рассказчик, взглядывая на слушателей. Внимавшие ему если и не удивлялись, то заинтересованно покачивали головами. Да, народ, действительно, как уже неоднократно о том писали выдающиеся немецкие мыслители, неординарный. Хотя странный и диковатый. Может, сейчас, благодаря новой жесткой и осмысленной власти, все-таки подсоберется, образумится и встанет на путь ясного и осмысленного европейского развития. Хотя, конечно, коммунизм. Да и евреи в очень уж большой чести. Но, скорее всего, образумятся.
Конечно, он был враг. Но враг какой-то свой, к которому уже и попривыкли. Пообжились. Изредка кто-нибудь из деревенских поминал:
– Как твой-то?
– Да ну тебя! – отмахивалась Марфа и уходила по делам.
Она прислуживала ему, отлучаясь из дому только за скотиной. Да тайком по ночам, когда к подполью своего пленника в дальней маленькой темной комнатке небольшого дома приносила миску с едой. Художник ел. Она молча сидела рядом. Иногда поев и посидев рядом, он без лишних слов лез ей за пазуху. Задрал юбку и прямо на полу около провала вниз, в свой подпол, залезал на нее. Все происходило в абсолютной тишине и темноте, сопровождаемое еле слышным пыхтением. Затем Марфа на ощупь оправляла юбку и кофту, невидимой рукой проводила по волосам, подбирала миску и поднималась.
– Погуляй. А то, ишь, засиделся. Только тихо. Накинь салоп. – Он, ослабевший, нелепо напяливал на себя просторный короткий женский салоп и выползал с заднего крыльца, отделенного от комнаты мирно спящего немца несколькими пустыми помещениями.
Если бы не осенняя сырость, можно было бы броситься в траву и, лежа на спине, всматриваться в огромное черное небо и думать о его незыблемости.
