педикулеза – о, эта процедура чуть не заставила меня сломаться и забиться в конвульсиях прямо на полу. Затем нас нужно было помыть – душевые были вполне приемлемыми, куда лучше, чем я ожидала. Чем-то внутреннее наполнение изолятора напомнило мне больницу, в которой не так давно лежала на сохранении Лизавета.
Сейчас казалось, что все мое прошлое: беременность сестры, все наши распри по поводу Сережи, свадьба, в которую до самого последнего момента никто не верил, – все отошло куда-то вдаль, словно всю мою жизнь уложили в маленькую лодочку, а затем кто-то подошел и оттолкнул ее ногой от берега. И вот она уплывает за покрытый дымкой горизонт. Лодка плывет по течению, а я стою на пустом крошечном островке размером с мою комнату. Рядом со мной спали еще две такие же потерпевшие крушение. Я – помытая, усталая, голодная и очень-очень сонная. Самый большой парадокс – то, что я спала в ту мою ночь в изоляторе как убитая.
На следующее утро нас подняли рано, мы заправили кровати – мои коллеги по клетке сообщили, что если не сделать этого, то придет страшная женщина «начальница» и будет карать. Как именно, они не сказали, а я не стала уточнять, только усмехнулась про себя. Мама всю жизнь пыталась приучить нас с Лизаветой стелить постели. С Лизой все получилось, и теперь она той же пыткой сносит мозг моему племяннику. Со мной весь «педагогизм» потерпел полнейший крах.
Просто мама никогда не «карала» меня должным образом.
Я застелила кровать, следуя подробным инструкциям черноволосой Карины, очень милой и приятной: ее взяли в магазине на воровстве вещей, она хотела приодеться к лету. Вторая, Захра, обвинялась в карманной краже кошелька, но нам она клялась, что не делала этого. Клялась громко и четко, явно рассчитывая на то, что наша камера прослушивается. Я же, к сожалению, вела себя совершенно неадекватно: представилась даже не Фаиной, а Ромашкой, черт его знает почему. Обе дамы, Карина и Захра, на это мое представление обменялись такими взглядами, что я тут же пожалела об этом. На вопросы их я так мало могла сказать о том, в чем меня обвиняют, что женщины быстро перестали спрашивать о моей «статье» и «за что взяли» – пожалели, видать. Так мы болтали между собой о своем, о девичьем. О росте цен, о том, что невозможно же в самом деле продавать авокадо за почти сотку. О том, что нынче везде понатыкали видеокамер – большой брат следит за нами, что это нарушает нашу конституционную свободу на частную жизнь (и косвенно затрудняет процесс бесплатного приобретения вещей на лето). Больше всего возмущалась Захра, и ее возмущение было, как бы тут сказали, «инкриминирующим». Но надо же человеку высказаться.
За болтовней прошел завтрак, который, кстати, тоже во многом напомнил мне ту баланду, которой кормили Лизавету в больнице. Я не смогла ее съесть. Я вообще не совсем нормально себя чувствовала – видимо, тотальное подавление стрессом сделало меня нетипично сонной, вялой и апатичной. Как будто я уже принимала снотворные таблетки Малдера без перерыва несколько месяцев. Сидение в маленькой комнате, где было вообще нечем заняться, еще более усыпляло. Я просто сидела на кровати, как воробей на жердочке, и ждала у моря погоды. Иногда пыталась прикинуть, смогу ли провести вот так много лет?
Хотелось повеситься. Но от этих мыслей и без того становилось очень трудно, почти невозможно дышать.
– Ромашина? На допрос! – позвали меня. Я не могла сказать, сколько было времени. В камерах все были очень счастливые, часов ни у кого не было. Я даже обрадовалась тому, что меня позвали, хотя и не планировала особенно сотрудничать со следствием. Я знала, что все, сказанное мной, может быть, и будет использовано против меня. Машка Горобец часто говорила – «молчи, за умную сойдешь», и теперь я планировала использовать эту народную мудрость по полной программе.
– Ромашина? – спросил меня другой следователь, не Серафимович. Я не знала, радоваться мне или огорчаться переменам.
– Да, – ответила я, справедливо считая, что признание своей фамилии меня глубже не закопает.
– Хорошо. Как поспали?
– Как в раю, – буркнула я, и следователь поднял голову от бумаг. Ох, сколько же они уже бумажек понаписали, мне же из-под них не выбраться.
– Извините, – зачем-то сказал он. Затем откашлялся, перебрал несколько листков А4, переложил их по-новому, словно готовясь к какой-то атаке на меня. Я косилась на бумажки, но не понимала ни слова. – Фаина Павловна, вы по-прежнему утверждаете, что не подливали концентрат эмульсии пиримифос-метила в суп в вашей столовой?
– Не подливала что? – спросила я, так как это был первый раз, когда таинственному яду было дано имя. – Это хоть что такое?
– Это концентрат эмульсии пиримифос-метила, – сухо ответил следователь. Он явно считал, что я тут ему «комедию ломаю».
– Нет, я не подливала. Я по-прежнему отрицаю.
– Ага, ага, – кивнул следователь и снова переложил бумажки. А дальше он задал мне вопрос, от которого я подпрыгнула на месте и принялась нервничать заново. Он спросил, как хорошо я знаю Игоря Вячеславовича Апреля.
– Что? Почему? Зачем вы спрашиваете? Он тут при чем? Какое отношение это имеет к вашему этому следствию?
– Почему вы нервничаете? – совершенно по-своему отреагировал на мои слова следователь. – Вы хотите сказать, что не знаете его?
– Я не хочу этого сказать. Я его знаю, я с ним живу. Он мой… как это говорится…
– Сожитель? Даже так? – присвистнул следователь. Теперь он мне не нравился совсем. А слово «сожитель» мне не нравилось еще больше, оно было как часть сюжета криминальной хроники. Обычно сожитель либо кого-то пырнул ножом, потому что не поделил последний стакан боярышника, либо его
