назад, но все же.
Пчелкин охотно откликнулся на просьбу своего бывшего ученика. В квартиру Машковых он вошел легко, колобком вкатился, по своему обыкновению потирая руки, как азартный игрок. На картину смотрел внимательно, со всех сторон, дружелюбно и многозначительно хмурился, отчего лицо его, полное, круглое, делалось смешным, как у мальчишки, разыгрывающего роль взрослого.
- Ну что ж, - наконец важно протянул он, все еще не отрывая взгляда от картины, - хорошо. Я бы вот только здесь усилил рефлекс, сделал бы его поярче, посочней. - Он ткнул толстеньким, мягким с крапинками веснушек пальцем в левый край холста и добавил поучающе: - А правый угол неба надо еще проработать. Сделай его помягче, потеплей. - И быстро посмотрел на Владимира, точно сообщая, что у него больше нет никаких замечаний.
- Я не об этом спрашиваю... Это детали, их устранить недолго, - с тихой грустью в голосе произнес Машков. - По идее как? Понимаешь, о главном речь.
- Вообще... недурно. Я тебе скажу - даже хорошо. Жизнерадостный колорит, веселое, бодрое настроение. Ты читал статью Иванова-Петренки об исчезновении конфликта в нашем искусстве?
Этот неожиданный вопрос Пчелкина открыл Владимиру глаза.
- Солнечно, без облаков? Читал. Вначале даже как будто нравилось, а теперь вижу - не то...
- Что «не то»? - Пчелкин насторожился.
- И статья Осипа, и моя картина - все не то. Понимаешь, внутренне я чувствую, что-то здесь не так, - он постучал по холсту, - какая-то фальшь тут... слащавость. Вот именно - слащавость! - обрадовался он найденному слову.
- Самоанализ? - подозрительно спросил Пчелкин.
- Нет, что-то другое. Эту картину я начал в первые дни моего пребывания в Павловке. А потом, когда я ближе узнал трудную жизнь колхоза, мне хотелось бросить этот сюжет, но... как раз в эту пору появилась статья Осипа Иванова-Петренки, и я с новым жаром взялся за эту картину.
- Я тебя не совсем понимаю... - Пчелкин глядел в пол. Владимир пытливо взглянул на него сбоку и глазами спросил: «А ты искренне хочешь понять или только так, видимости ради?» Николай Николаевич, должно быть, угадал этот немой вопрос, положил руку на плечо Машкова и ласково попросил:
- А ты объясни...
Они сели на тахту, и Владимир стал терпеливо объяснять:
- Картина эта имеет определенное географическое место и время. Представь себе послевоенные годы, смоленскую деревню, разоренную и растоптанную войной. Скудную землю, одичалую залежь, которую надо было поднимать. А кому? В селе бабы да дети. И вот он, демобилизованный старшина, возвращается в родные края, к земле, за которую кровь проливал. Сколько дел ему предстоит! А что ты видишь на моей картине? Этому старшине уже делать нечего. Для него вон какой хлеб вырастили! Живи, как говорится, припеваючи. Ты говоришь, «веселая картина» вышла, а мне теперь кажется - беспечная.
- М-да, - промычал Николай Николаевич. - Это уже тема другая. То, что ты рассказал, - тоска-кручина, грусть...
- Грусть? - воскликнул Владимир. - Ну нет, брат, грустить тут некогда и незачем. Тут работать надо, засучив рукава.
- Значит, все заново? - спросил Николай Николаевич, не находя для возражения ни нужных слов, ни убедительных доводов.
- Да, теперь решено: начну новый холст. Все, все заново: небо, земля, и главное - внутреннее состояние героя. Разве только композиция останется, - твердо сказал Владимир, хотя еще час назад не был уверен и в этом.
- Жалко рожь и небо, - заметил Пчелкин. - Это тебе удалось.
- Не думаешь ли ты, что мне жалко меньше твоего? -Владимир сокрушенно посмотрел на Николая Николаевича.
- Тогда поезжай на озеро Сенеж в Дом творчества художников: там найдешь и нужное небо и невспаханную землю, - посоветовал Пчелкин.
Это была недурная идея, тем более что в Павловку Владимиру ехать не хотелось: он боялся расспросов колхозников о Вале, с которой так и не виделся...
Наступил сентябрь, мягкий и солнечный. Надвигалась пора золотой осени, то самое время, от которого Владимир не знал, куда прятаться. Весна его окрыляла, наполняла энергией, и он готов был работать сутками напролет, недосыпая, недоедая, и всегда чувствовал себя бодрым. А ранняя осень среднерусской полосы с тонкими запахами увядающих трав и полевых цветов, с белой паутиной на стерне, шуршанием опавших листьев и горьковатыми дымками костров, с прохладой вечеров и грустным курлыканьем первых журавлей - эта осень выбивала его из колеи, напоминая о чем-то безвозвратно уходящем и бесконечно дорогом. Иной раз ему хотелось закричать на весь мир: «Стой, остановись, время! Дай поглядеть на землю, насладиться ее красотой, надышаться последними запахами ушедшего лета».
Расхаживая по живописным окрестностям Солнечногорска в поисках подходящей залежи, с которой можно было бы писать передний план картины, оглядывая живописные окрестности, Владимир думал: «Только здесь мог родиться гений Чайковского, в этой “русской Швейцарии”! Как приятно и легко здесь бродить! Куда ни ступишь - открывается новая сельская даль, зовет и манит, и ты идешь, не чувствуя усталости, и так хорошо мечтается, даже забываешь, что это не осень, а “бабье лето”... Странное название. В чем смысл его? Неужто в увядании женской молодости?»
Владимир пошел опушкой леса по старинной дороге к бывшей барской усадьбе, где теперь расположен совхоз. Четыре шеренги старых берез бежали
