“мяу”. Она позволила Роберту Элсмеру пробраться к ней и прижалась к нему головой среди подушек. Его шерсть смешалась с бурей рыжих волос, и тишину нарушил неожиданный и от этого особенно резкий приступ рыданий. Кэтрин в недоумении покинула комнату, из которой долго еще доносились душераздирающие звуки.
КНИГА ВТОРАЯ
Глава 1
В изящной, оформленной в красно-коричневых тонах столовой одного из домов лондонского Вест-Энда сидели, потягивая кофе, два молодых человека в вечерних костюмах. Один из них был одет с учетом всех новейших причуд моды; он был похож на столь распространенные ныне технические новинки, которые снабжают самыми последними усовершенствованиями, к таковым относилась, в частности, тончайшая полоска усов. Но, несмотря на этот завершающий штрих, на весь лоск и глянец, которыми одарили его шесть легкомысленных лет, это был все тот же Люсьен Флери, щебетавший о своей очередной бессмертной страсти сидевшему напротив него собеседнику. Тот был изящным, темноволосым, апатичным молодым человеком с по-юношески пухлым овалом лица и раскосыми черными глазами, придававшими ему сходство с китайцем, что иногда случается с молодыми французами. Французский кузен Люсьена по имени Валентин Амьен был, тем не менее, во многих отношениях таким же англичанином в своих привычках и взглядах, как любой подлинный британец, презирающий все, чего не понимает. Люсьен почти не знал его, хотя много лет назад встречался с ним и его сестрами на море. Они запомнились ему мягкими и искренними людьми, и эти качества читались в безучастных, на первый взгляд, черных глазах молодого гостя.
— Так вы прежде уже встречали этих молодых дам? — говорил Люсьен, опуская в свой кофе очередной кусочек сахара.
— Да, — отвечал Валентин, приподнимая брови. — Как ни странно, я случайно познакомился с ними тогда же, когда впервые встретился с вами. Не знаю, помните ли вы тот день. Мы все отдыхали на море, пять или шесть лет назад. Они были так любезны, что пригласили меня на вечер. Я танцевал с одной из них, старшей, и сполна заразил ее собственной неуклюжестью и стеснительностью. Там был еще, помнится, один весьма странный тип, немало меня повеселивший. Никогда не думал, что встречусь с ними снова. Очень милые люди, мне показалось.
— Очаровательные! — сладко промурлыкал Люсьен. — О да… Тешу себя надеждой, что они так хороши, как вы о них говорите. — Впрочем, на его лице было написано, что сам он не слишком в это верит.
— Добропорядочных девушек встретить куда проще, чем добропорядочных молодых людей, — заметил Валентин, не вынимая рук из карманов. — Молодой человек, как правило, прячет свои добродетели внутри, а у девушек они каким-то образом просвечивают насквозь. Не знаю, как выразиться яснее. Такие девушки потрясают душу и делают тебя чище. Мы сменили копья на зонтики, но иногда… Во всяком случае, куда лучше преклоняться перед отважными и добродетельными женщинами, с ними можно подружиться, не прибегая к глупому и унизительному для обеих сторон флирту. Мне кажется, такие женщины способны… способны преображать мужчин — и вдохновлять их на… на славные дела.
Как все поэты, а ведь он был одним из них, в повседневной жизни Валентин привык не заботиться о ясности выражения.
Люсьен слушал в некотором замешательстве, поскольку сказанное явно противоречило его умозаключениям. Он слегка поморщился, изображая учтивое несогласие.
— Они, конечно, добродетельные, — сказал он с усмешкой, — весьма даже… но все же… не верх совершенства, что бы вы ни говорили… не те прелестницы, каких мы с вами привыкли встречать в свете. В них совсем нет блеска. Не стоит ожидать от них особенной бойкости, если вы понимаете, о чем я. Они, безусловно, очень добропорядочны… Но они, видите ли, слишком много сидят дома; слишком привязаны друг к другу и так далее. Разумеется, я их очень люблю, но когда я ищу сильных впечатлений… понимаете ли, это совсем другое, — закончил он с прежней, ничего не выражающей усмешкой и глотнул кофе.
Валентин сидел, поигрывая чайной ложечкой.
— Я подумал об афинянах, — проговорил он вдруг.
Люсьен издал еще один учтивый, но уже менее уверенный смешок.
— С какой же стати, позвольте узнать? — вопросил он, улыбаясь изо всех сил.
Валентин, очевидно, собирался с мыслями, прежде чем ответить.
— Афиняне, как сообщают нам историки, применяли к женскому полу обычный демократический принцип разделения труда. В жены они брали
