интернациональная, собралась в его просторном доме, дабы принять участие в торжественном и диковинном обряде, которым современный мир чтит алтарь дружбы. После первого танца большая часть гостей распределилась группками по зале, и лишь один человек прохаживался в подозрительном одиночестве. Это был темноволосый мечтательный юноша в простом, даже невзрачном вечернем костюме, смотревший вокруг себя с робостью и замешательством отшельника. Валентин Амьен, а это был, разумеется, он, несколько мгновений ошарашено озирался по сторонам, а затем что-то привлекло его внимание и сперва обрадовало, а потом изумило. Собираясь на прием, он думал только о Кэтрин Грэй. Он представлял себе спокойную, кроткую барышню из добропорядочной семьи, надеялся встретить ее, преклонить перед нею колено и верно следовать за ней сквозь суету этой обители тщеславия, которую так старательно созидал в своей гостиной Люсьен. Об этом он думал, ступая по натертым до блеска половицам, когда, подняв голову, вдруг увидел Кэтрин. Она стояла среди самой многочисленной группы гостей в великолепном белом воздушном вечернем платье, украшенном перьями, и с рассеянностью светской дамы беседовала с незнакомым мужчиной и его молодой спутницей. Валентина поразил и озадачил контраст между добросердечной хранительницей очага, которую он видел здесь недавно, и этой сияющей величественной фигурой. Но постепенно он начал понимать: он, как и многие мужчины, лишь смутно представлял себе участь женщины и совсем забыл о том, что самая трудная ее обязанность — быть очаровательной и любезной. Он глядел на Кэтрин и подумал о том, что, стоя посреди этой залы, мирная и блистательная в своем белом убранстве, она исполняла не менее трудный и почетный долг современной женщины, чем приготовление доброй дюжины пудингов. Валентин понял свою ошибку, и это подействовало на него благотворно: простительной слабостью прямодушного молодого человека было известное самодовольство. Он приблизился к беседующим и поприветствовал Кэтрин. Она едва заметно вздрогнула, услышав его голос, а затем церемонно ответила, прибавив как бы между прочим, что в зале довольно душно. Валентин не заметил бы, будь там жарко, как в Калькутте, или холодно, как на Шпицбергене, ибо в эту минуту внешний мир перестал для него существовать, но возражать молодой человек не стал, в результате чего джентльмен и дама переключились на обсуждение погоды, а Валентин смог заполучить Кэтрин в свое распоряжение.
— А где же ваши сестры? — первым делом спросил он. Валентин вовсе не горел желанием встретиться с Маргарет и Гертрудой, просто, как и все прочие, он привык воспринимать сестер Грэй как единое целое.
— Кажется, они где-то здесь, — проговорила Кэтрин, указав веером в центр залы, — но я не вполне уверена. Я часто не в силах за ними уследить, — она, как обычно, выговаривала слова с некоторым нажимом, словно бы это давалось ей не без усилий.
— Они должны быть вам так благодарны за вашу заботу, — только и смог выдавить Валентин; впрочем, он ничуть не лукавил.
— Мне хватает здравого смысла не ждать благодарности, — сказала Кэтрин улыбаясь. — Подозреваю, что они считают меня страшной занудой. Так думал бы всякий, на ком не лежит обязанность следить за двумя детьми, а ведь они сущие дети.
— Нет, не всякий, — сказал Валентин со всей мягкостью, на какую был способен.
Кэтрин опустила глаза. Казалось, она была взволнована. В это мгновение Люсьен взвился со своего места, засияв, словно начищенный башмак.
— Валентин! Вы ведь танцуете кадриль?! — воскликнул он не допускающим возражений тоном.
— Если мисс Грэй не откажется доставить мне это удовольствие, — проговорил Валентин с несвойственной ему решимостью.
Кэтрин отважно протянула ему руку, и они прошествовали на середину залы. Валентин вышагивал гордо, точно Люцифер, только гордился он сейчас вовсе не собой. Составив все остальные пары, Люсьен подскочил к Гертруде, которая беседовала с пожилым дядюшкой, и увлек ее за собой.
Рискнем предположить, что в эту пору Люсьен был влюблен в Гертруду, хотя мы не стали бы утверждать этого наверняка. Возможно, она была его наперсницей, которой он доверял свои многочисленные и скоротечные сердечные драмы. Как бы то ни было, Гертруда вовсе не досадовала на него за это, поскольку относилась к Люсьену как к милому и легкомысленному приятелю. Он был воплощением всего, что развлекало ее в эти годы, — стиля, страсти к балам и хороших манер. Но в ее симпатии было что-то покровительственное, так что Люсьен, привыкший считать себя “настоящим мужчиной”, не понимал, почему эта худенькая рыжеволосая девочка обходится с ним, как с мальчишкой.
Валентин стоял рядом с Кэтрин, пока пары распределялись по зале, но он глядел на них равнодушно, будто на мух. Его взор, как взор гладиатора, был устремлен к цели, назначенной сердцем, — она находилась прямо перед ним.
— Вряд ли вы это помните, — сказал он Кэтрин с горделивым смущением, — когда-то я уже приглашал вас на танец. Это было в загородном имении, я был еще почти мальчишкой и вел себя как полный идиот.
— Ну что вы, — сказала Кэтрин, и ее глаза чуть заметно сверкнули. — Я помню, вы наступили на ногу малышу, но были после этого так любезны с ним, что он вскоре утешился. Странно, мы почему-то помним такие мелочи даже спустя многие годы.
— Иногда это очень важные мелочи, — сказал Валентин, понизив голос. Он думал о решительной, ясноглазой и заботливой девушке, которая деликатно подсказывала ему, тогда еще робкому школьнику, что делать и как себя вести на балу, и его чистое сердце раскрывалось навстречу стоявшей теперь перед ним сильной и деятельной женщине, той же и все-таки совсем иной, — он с трудом мог бы дать сейчас отчет в своих чувствах. Воспоминание было живым, но неотчетливым и словно бы податливым: так память чувств приходит на помощь, дописывая детали нарисованной поэтом картины.
— Во всяком случае, — в его голосе зазвучала обреченная и напускная бодрость, — у вас нет оснований отказать мне в одном-единственном танце; обещаю, что вам не захочется его повторить. Наверняка я худший танцор в этой зале.
Валентин не был надменным, но в последних словах послышалось высокомерие: он презирал бездумные модные забавы.
