мыслил о еже?) «Ваши трюки фальшивы, — сказал он, — как ваша борода». Я не смог достойно ответить на это вполне резонное, даже меткое замечание, но громко рассмеялся, ответив наугад: «Нет, как башмаки пантеиста!» — а затем отвернулся, всем видом своим выражая триумф. Профессора выставили, впрочем, довольно мирно, хотя кто-то прилежно пытался оторвать ему нос. Теперь он слывет по всей Европе забавнейшим шарлатаном. Серьезность и гнев только прибавляют ему забавности.
— Я понимаю, — сказал Сайм, — ради шутки можно прилепить на один вечер грязную бороду. Но никак не пойму, почему вы ее не сняли.
— Подождите, — ответил актер. — Меня проводили почтительными аплодисментами, и я заковылял по темной улице, собираясь, уйдя подальше, шагать нормально. Свернув за угол, я с удивлением ощутил, что кто-то положил мне руку на плечо. Оглянувшись, я увидел огромного полисмена. Он сказал, что меня ждут. Я принял мерзейшую позу и закричал с немецким акцентом: «Да, меня ждут угнетенные всего мира! Вы хватаете меня, ибо я — прославленный анархист де Вормс!» Полисмен невозмутимо заглянул в какую-то бумажку. «Нет, сэр, — сказал он, — не совсем так. Я задерживаю вас, ибо вы не анархист де Вормс». Такое преступление не очень тяжко, и я пошел за ним без особой тревоги, хотя и сильно удивился. Меня провели через несколько комнат к какому-то начальнику, который объяснил мне, что организуют крестовый поход против анархии и мой успешный маскарад может сильно помочь в этом деле. Он предложил мне хорошее жалованье и дал вот эту карточку. Беседовали мы недолго, но меня поразили его юмор и могучий разум, хотя я мало могу о нем сказать, потому что…
Сайм положил нож и вилку.
— Знаю, — сказал он. — Потому что вы говорили с ним в темной комнате.
Профессор де Вормс кивнул и допил вино.
Глава 9
— Славная штука бургундское, — горестно сказал профессор, ставя стакан.
— Глядя на вас, этого не подумаешь, — сказал Сайм. — Вы пьете его как микстуру.
— Вы уж миритесь с моими особенностями, — попросил профессор. — Мне тоже нелегко. Меня просто распирает веселье, но я так удачно играю паралитика, что не могу остановиться. Даже среди своих, когда притворяться не надо, я мямлю и морщу лоб, словно это и правда мой лоб. Хочется радоваться и кричать, а выходит совсем другое. Вы бы послушали, как я говорю: «Веселей, старина!» Заплакать можно.
— Да, можно, — сказал Сайм. — Но мне кажется, сейчас вы и впрямь немного озабочены.
Профессор вздрогнул и пристально посмотрел на него.
— Однако вы умны, — сказал он. — Приятно работать с таким человеком. Да, я озабочен. Надо разрешить нелегкую задачу. — И он опустил на ладони лысое чело.
Немного погодя он тихо спросил:
— Вы играете на рояле?
— Да, — удивленно ответил Сайм. — Говорят, у меня хорошее туше.
Профессор не отвечал, и он осведомился:
— Как, легче вам?
Профессор долго молчал и наконец изрек из темной пещеры ладоней:
— Наверное, вы неплохо печатаете на машинке.
— Спасибо, — сказал Сайм. — Вы мне льстите.
— Слушайте меня, — сказал актер, — и запомните, с кем мы завтра увидимся. То, что мы намерены сделать, гораздо опасней, чем украсть королевские бриллианты. Мы попытаемся похитить тайну у очень хитрого, очень сильного и очень дурного человека. Я думаю, на свете нет — кроме Председателя, конечно, — такого страшного и непостижимого создания, как этот ухмыляющийся субъект в очках. Вероятно, он не знает той восторженной жажды смерти, того безумного мученичества ради анархии, которым терзается Секретарь. Но в фанатизме Понедельника есть что-то человеческое, трогательное, и это многое искупает. Доктор же груб и нормален, а это гораздо гнуснее, чем болезненная взвинченность. Заметили, какой он живучий и крепкий? Он подскакивает, как мячик. Поверьте, Воскресенье не дремал (дремлет ли он вообще?), когда поместил все планы преступления в круглую черную голову доктора Булля.
— И вы думаете, — вставил Сайм, — что это чудовище смягчится, если я сыграю ему на рояле?
— Не валяйте дурака, — отозвался его наставник. — Я упомянул о пианистах, потому что у них ловкие, подвижные пальцы. Сайм, если вы хотите, чтобы мы остались живы после этой беседы, надо пользоваться сигналами, которых этот мерзавец не поймет. Я изобрел простенький шифр для пяти
