Профессор быстро обернулся и воззрился на друга, застыв от яростного изумления. Сайм перегнулся вперед, словно бросил все на карту; лицо его пылало. Доктор не шевельнулся.
Несколько секунд царило мертвое молчание, только гудок гудел где-то на Темзе. Потом доктор Булль, улыбаясь, медленно встал и снял очки.
Сайм вскочил с места и отступил на шаг, как читающий лекцию химик при удачном взрыве. Глаза его сияли, словно звезды, палец указывал на Булля. Говорить он не мог.
Вскочил и профессор, забыв о параличе, и смотрел на доктора так, словно тот внезапно превратился в жабу. Надо сказать, превращение его было ничуть не менее удивительно.
Перед сыщиками сидел молодой человек, почти мальчик, с бесхитростными карими глазами и веселым открытым лицом, просто дышавший добродетелью, едва ли не мещанской. Костюм его был прост и безвкусен, как у лондонского клерка. Он улыбался, но то была первая улыбка младенца.
— Вот видите, я поэт! — воскликнул Сайм в неподдельном волнении. — Я знал, что чутье мое непогрешимо, как папа римский. Все дело в очках! Из- за этих мерзких черных дисков и здоровье, и бодрость, и улыбка просто пугали, словно доктор — живой бес среди бесов мертвых.
— Несомненно, перемена разительна, — проговорил профессор, — но что до планов доктора Булля…
— К черту планы! — кричал Сайм. — Да посмотрите вы на него! Смотрите на его лицо, на его воротничок, на его благословенные ботинки! И это, по- вашему, анархист?
— Сайм! — возопил профессор.
— А, Богом клянусь! — сказал Сайм. — Возьму риск на себя. Доктор Булль, я полицейский. Прошу, — и он швырнул на письменный стол голубую карточку.
Профессор боялся, что все погибло, но остался верным дружбе: он вынул карточку и, дрожа, положил ее рядом. Тогда третий из собравшихся засмеялся, и впервые за это утро они услышали его голос.
— Вот это славно, что вы так рано пришли! — живо, как школьник, сказал он. — Теперь мы поедем во Францию. Конечно, я служу в полиции, — и он небрежно щелкнул карточкой, как бы для проформы.
Лихо нахлобучив котелок и снова надев бесовские очки, доктор так быстро двинулся к двери, что гости послушно пошли за ним. Сайм был немного рассеян; переступив через порог, он звонко стукнул палкой по каменному полу.
— Господи милостивый! — крикнул он. — Значит, в этом проклятом Совете больше сыщиков, чем злодеев!
— Да, мы могли схватиться с ними, — сказал доктор Булль. — Нас было четверо против троих.
Профессор, уже спускавшийся по лестнице, отозвался снизу:
— Нет, нас было не четверо против троих, далеко нам до такого счастья. Нас было четверо против одного.
И они молча дошли до низа.
Молодой человек по фамилии Булль с присущей ему простодушной учтивостью настоял на том, чтобы пропустить гостей вперед, но, выйдя на улицу, тут же опередил их и бодро поспешил к справочной вокзала, переговариваясь со спутниками через плечо.
— А хорошо, когда есть приятели, — говорил он. — Я чуть не умер со страха, пока был один. Честное слово, еще немного, и я бы бросился на шею Гоголю, и зря, конечно. Надеюсь, вы не презираете меня за то, что я струсил?
— Трусил и я, — сказал Сайм, — словно за мной гнались все бесы, какие только есть. Но худшим из них были вы в этих очках…
Молодой человек залился радостным смехом.
— А правда, ловкая штука? — сказал он. — Какая простая мысль — впрочем, не моя, куда мне! Понимаете, я мечтал служить в полиции и как раз в этом отделе, против динамитчиков. Значит, надо было притвориться анархистом, а все ручались, что это у меня не выйдет. Все твердили, что даже походка у меня честная и сзади я похож на свод законов. Как меня только не называли в Скотланд-Ярде! И я слишком здоровый, и я слишком веселый, и приветливый, и достойный… В общем, будь я злодеем, я бы сделал блестящую карьеру, так я приличен с виду, но раз уж я, на свою беду, человек приличный, за злодея мне никак не сойти, полиции не помочь. Наконец привели меня к какому-то старому тузу, он у них занимал большой пост. Умный был человек! Другие болтали Бог знает что. Кто советовал отрастить бороду, чтобы скрыть улыбку, кто — вычернить лицо, чтобы сойти за негра, но тот старикан дал самый неожиданный совет. «Наденьте ему черные очки, и все. Сейчас он похож то ли на клерка, то ли на ангела. Наденьте очки, и дети будут визжать от страха». Честное слово, так и вышло. Когда я скрыл глаза, все прочее — улыбка, широкие плечи, короткие волосы — стало страшным, как у беса. Да, штука простая, все чудеса просты, но не это главное чудо. Когда я вспоминаю о самом удивительном, у меня голова кружится.
— Что же это такое? — спросил Сайм.
— А вот что, — отвечал доктор. — Тот полицейский, который про меня все знал и придумал эти очки, никогда меня не видел!
Сайм взглянул на него, глаза его сверкнули.
— Как же так? — сказал поэт. — Кажется, вы с ним говорили?
— Говорил, — весело откликнулся врач, — но комната была темная, как погреб. Что, не угадали бы?
— Никогда бы и в голову не пришло, — сказал Сайм.
