— И впрямь оригинальная мысль, — поддержал его профессор.
Новый союзник оказался на удивление деловитым. Быстро и ловко узнав в справочной, какие поезда идут в Дувр, он запихал спутников в кеб, а потом сел с ними в вагон, прежде чем они уразумели, что происходит. Беседа толком возобновилась лишь на палубе, по пути в Кале.
— Я знал, что буду обедать во Франции, — пояснил доктор. — Но я так рад, что со мною будете вы. Понимаете, мне пришлось снарядить эту скотину с бомбой. Председатель следил за мной, хотя Бог его знает, как он ухитрялся. Когда-нибудь я вам все расскажу. Просто ужас какой-то! Только я попытаюсь увильнуть, откуда ни возьмись является он. Идешь мимо клуба, а он улыбается из окошка. Переходишь улицу — раскланивается с империала. Нет, честное слово, он продался черту. Он может быть сразу в шести местах.
— Значит, вы снарядили маркиза в путь, — сказал профессор. — Давно это было? Успеем мы его перехватить?
— Да, — отвечал Булль. — Я все рассчитал. Мы застанем его в Кале.
— Хорошо, перехватим, — сказал профессор. — Но что мы с ним будем делать?
Доктор Булль впервые растерялся, но подумал немного и сказал:
— Должно быть, нам надо позвать полицию.
— Только не мне, — сказал Сайм. — Лучше сразу утопиться. Я обещал одному бедняге, настоящему пессимисту, дал ему честное слово. Не хочу заниматься казуистикой, но нынешнего пессимиста я обмануть не могу. Это все равно что обмануть ребенка.
— Вот так же и я, — сказал профессор. — Я хотел пойти в полицию и не мог, я ведь тоже дал глупый обет. В бытность актером я много грешил, но одного все же не делал — не изменял, не предавал. Если я это сделаю, я перестану различать добро и зло.
— Я это все понимаю, — сказал доктор Булль. — Я тоже не могу, мне жаль Секретаря. Ну, этого, с кривой улыбкой. Друзья мои, он страшно страдает. Желудок ли виной, или нервы, или совесть, или взгляд на вещи, только он проклят, он живет в аду. Я не могу выдать и ловить такого человека. Разве можно сечь прокаженного? Наверное, я рехнулся, но не могу, и все тут.
— Не думаю, чтобы вы рехнулись, — сказал Сайм. — Я знал, что вы именно такой, с тех пор…
— Да? — спросил доктор.
— С тех пор, — закончил Сайм, — как вы сняли очки. Доктор улыбнулся и прошел по палубе посмотреть на залитое солнцем море. Потом он вернулся, беззаботно притоптывая, и трое спутников помолчали, сочувствуя друг другу.
— Что же, — сказал Сайм, — по-видимому, мы одинаково понимаем нравственность, а если хотите — безнравственность. Значит, надо принять то, что из этого следует.
— Да, — согласился профессор, — вы совершенно правы. Поторопимся же, я вижу мыс на берегу Франции.
— Следует же из этого, — сказал Сайм, — что мы одиноки на земле. Гоголь исчез Бог знает куда; быть может, Воскресенье раздавил его, как муху. В Совете нас трое против троих: мы — как римляне на мосту. Но нам хуже, чем им, потому что они могли позвать своих, а мы не можем, и еще потому…
— …потому, — закончил профессор, — что один из троих не человек. Сайм кивнул, помолчал и начал снова:
— Мысль у меня такая. Надо задержать маркиза в Кале до завтрашнего полудня. Я перебрал проектов двадцать. Донести на него мы не можем; не можем и подвести под арест под пустым предлогом, потому что нам пришлось бы выступать в суде, а он знает нас и поймет, что дело нечисто. Можно задержать его как бы по делам Совета, он поверит многому в этом роде, но не тому, что надо сидеть в Кале, когда царь спокойно ходит по Парижу. Можно похитить его и запереть, но это вряд ли удастся, его здесь знают. У него много верных друзей, да и сам он храбр и силен… Что же, воспользуемся этими самыми качествами. Воспользуемся тем, что он храбр, и тем, что он дворянин, и тем, что у него много друзей в высшем обществе.
— Что вы несете? — спросил профессор.
— Саймы впервые упоминаются в четырнадцатом веке, — продолжал поэт порядка, — по преданию, один из них сражался при Беннокберне[321], рядом с Брюсом. Начиная с тысяча триста пятидесятого года генеалогическое древо неоспоримо.
— Он помешался, — сказал доктор, в изумлении глядя на него.
— Наш герб, — невозмутимо продолжал Сайм, — серебряная перевязь в червленом поле и три андреевских креста. Девиз меняется.
Профессор схватил его за лацканы.
— Мы причаливаем, — сказал он. — Что это с вами? Морская болезнь или неуместная шутливость?
— Замечания мои до неприличия практичны, — неспешно отвечал Сайм. — Род Сент-Эсташ тоже древний. Маркиз не может отрицать, что он дворянин; не может отрицать, что и я дворянин. А чтобы подчеркнуть мой социальный статус, я при первом же случае собью с него шляпу. Вот мы и у пристани.
В некотором изумлении они сошли на опаленный солнцем берег. Сайм, перенявший теперь у Булля роль вожака, повел их вдоль набережной к осененным зеленью, глядящим на море кофейням. Шагал он дерзко и тростью размахивал, как шпагой. По-видимому, он направлялся к последней кофейне, но вдруг остановился и резким мановением затянутой в перчатку руки оборвал беседу, указывая на столик среди цветущих кустов. За столиком сидел Сент- Эсташ. На лиловом фоне моря сверкали ослепительные зубы, темнело смелое лицо, затененное светло-желтой соломенной шляпой.
