Пэмп вернулся к тележке, взял сыр обеими руками и поставил его на сиденье, рядом с шофером. Потом сунул руку в один из необъятных карманов, и лезвие большого перочинного ножа сверкнуло в лунном свете.
Шофер несколько мгновений смотрел на сыр; нож дрожал в его руке. Потом он принялся резать, и счастливое лицо, залитое белым светом, казалось почти страшным.
Пэмп хорошо разбирался в таких вещах. Он знал, что капелька еды предотвратит опьянение, а капелька спиртного — несварение желудка. Удержать шофера было невозможно. Оставалось дать ему немного рома, тем более что такого хорошего напитка он не нашел бы ни в одном из еще разрешенных заведений. Пэмп снова пошел к тележке, взял бочонок, поставил его рядом с сыром и налил рому в скляночку, которую носил в кармане.
При виде этого глаза шофера засветились вожделением и ужасом.
— Нельзя, — хрипло прошептал он. — Полиция заберет. Нужно рецепт, или вывеску, или что там у них.
Хэмфри Пэмп снова пошел к тележке. Дойдя до нее, он впервые заколебался; но беседа двух дворян ясно показывала, что они не заметят ничего, кроме себя. Тогда он взял шест, принес к машине и, улыбаясь, поставил между бочонком и сыром.
Склянка с ромом дрожала в руке шофера, как недавно дрожал сыр. Но когда он поднял голову и увидел вывеску, он не то чтобы ободрился, а как бы зачерпнул немного смелости из бездонного моря. То была забытая смелость простых людей.
Он посмотрел на черные сосны и отхлебнул золотистой жидкости, словно это волшебный напиток фей. Потом посидел и помолчал; потом, не сразу, глаза его засветились каким-то твердым светом. Карие, зоркие глаза Хэмфри Пэмпа изучали его внимательно и не без страха. Казалось, что он заворожен или обратился в камень. Однако он вдруг заговорил.
— Гад! — сказал он. — Я ему покажу! Он у меня попляшет! Он у меня увидит!
— Что он увидит? — спросил кабатчик.
— Осла, — коротко отвечал шофер.
Мистер Пэмп забеспокоился.
— Вы думаете, — сказал он, — ему можно доверить осла?
— Еще бы! — сказал шофер. — Он очень любит ослов. А мы ослы, что его терпим.
Пэмп все еще с недоверием смотрел на него, не совсем понимая или притворяясь. Потом с не меньшей тревогой взглянул на двух других; они еще говорили. Какими бы разными они ни были, они принадлежали к тем, кто забывает сословие, ссору, время, место и факты в пылу блестящих доказательств и неопровержимых доводов.
Так, когда капитан осторожно заметил, что осел все-таки принадлежит ему, поскольку он купил его у лудильщика за сходную цену, Уимпол забыл и о полиции, и, боюсь, об осле. Он хотел одного: доказать, что частной собственности не существует.
— У меня ничего нет, — говорил он, раскрывая объятия. — У меня ничего нет, и у меня есть все. Мы обладаем чем-нибудь лишь в том случае, если можем употребить это во благо мирозданию.
— Простите, — спросил Дэлрой, — чем помогает мирозданию ваш автомобиль?
— Когда я в нем езжу, мне легче писать стихи, — с благородной простотой отвечал Уимпол.
— А если нашлась бы высшая цель? — уточнил его собеседник. — Навряд ли это возможно, и все же, если бы мироздание захотело чего-нибудь другого, вы бы его отдали?
— Конечно, — отвечал упорный Дориан. — И не пожалел бы. Поэтому и вы не вправе сетовать, если у вас забирают осла, ибо вы его мучаете.
— Почему вы думаете, — спросил Дэлрой, — что я его мучаю?
— Я видел, — серьезно ответил Дориан, — что вы садились на него верхом (и впрямь, капитан, как некогда прежде, закинул в шутку ногу за спину осла). Разве это не так?
— Не так, — невинно отвечал капитан. — Я не езжу на ослах. Я боюсь.
— Боитесь осла! — недоверчиво воскликнул Уимпол.
— Боюсь исторических аналогий[477], — сказал Дэлрой.
Они помолчали; потом Уимпол довольно холодно произнес:
— О, мы их давно изжили!
— Удивительно, — сказал капитан, — как легко мы изживаем чужое распятие.
— Что ж, — возразил поэт, — а вы распинаете осла.
— Как, это вы нарисовали распятого осла? — удивился Патрик Дэлрой. — Вы прекрасно сохранились! Совсем не старый… Хорошо; если осел распят, его надо снять с креста. Уверены ли вы в том, что умеете снимать ослов с креста? Это редчайшее искусство. Нужна практика. Доктора, например, плохо лечат редкие болезни. Если я, с точки зрения Вселенной, не умею обращаться с ослом, я все же отвечаю за него. Поймете ли вы его душу? Он очень тонок. Он сложен. Могу ли я положиться на то, что вы разберетесь в его вкусах? Мы так недавно знакомы.
Квудл, сидевший, словно сфинкс, под сенью сосен, выбежал на дорогу и вернулся. Выбежал он потому, что услышал звук; а вернулся потому, что
