Вот каковы были мои мысли, когда эта волшебная нимфа вдруг поднялась и, повернувшись ко мне, прерывисто произнесла:
«Монсеньор, мне девятнадцать лет. Я красива. До сих пор я была чиста как ангел. — Она обняла меня. — Хорошо же… Я ваша… возьмите меня…»
И в то же мгновение я почувствовал, как ее губы впились в мои. Этот поцелуй скорее был ядовитым укусом, дрожь пробежала по всему ее телу. Пелена огня застлала мой взор…
Десятью минутами позже я держал ее в своих объятиях — полумертвую и рыдающую.
Она медленно приходила в себя; ее загадочные глаза блестели неестественным огнем, зубы стучали в лихорадочном ознобе. Я видел и чувствовал все это.
Она вспомнила все произошедшее и упала к моим ногам.
«Если у вас есть хоть капля сострадания, — произнесла она, рыдая, — немного жалости, отвернитесь от меня, никогда не пытайтесь узнать мое имя. Позвольте мне уйти и забудьте все, что произошло сегодня».
С этими словами она поднялась, быстрая, как мысль, и бросилась к двери. На секунду остановилась и сказала:
«Не следуйте за мной, именем Бога заклинаю, не следуйте за мной».
Дверь захлопнулась, и она исчезла как видение. Больше я ее не видел.
Больше я ее не видел. В течение десяти месяцев, прошедших с тех пор, я искал ее повсюду: на балах, спектаклях, гуляньях… Каждый раз, когда я видел издали женщину с тонкой талией, с детской ножкой, с черными волосами, я следовал за ней, приближался к ней, пристально заглядывал ей в лицо, надеясь, что она покраснеет и выдаст себя. Но я так и не нашел ее… Мне не удалось снова ее увидеть… Только в грезах! О! Она приходила ко мне ежечасно. Там — в грезах — я чувствовал ее объятия, ее поцелуи-укусы, ее ласки — такие страстные, что они казались дьявольскими. Но вот однажды маска спала, и мне явилось необыкновенное лицо, настолько неясное, будто облако покрывало его; такое яркое, словно было окружено ореолом; бледное, с белым голым черепом, с глубокими глазными впадинами и шатающимися редкими зубами. С той ночи я уже не видел ее совсем.
Сжигаемый безумной любовью к женщине, которую я даже не знал, всегда надеясь и постоянно разочаровываясь, не смея признаться себе в охватившем меня безумии, я еще больше терзался.
Антоний замолчал и вынул хранившееся на груди письмо.
— Теперь, когда я тебе все рассказал, возьми письмо и прочти.
На листе дорогой бумаги изящным почерком было написано:
«Может быть, вы забыли несчастную женщину, которую однажды встретили на маскараде, однако она ничего не забыла и умирает оттого, что не умеет забывать.
Когда вы получите это письмо, меня уже не будет в живых. Пойдите на кладбище Пер-Лашез, попросите привратника, чтобы он показал вам между свежими могилами ту, где на могильном камне начертано имя Мария. Подойдите к этой могиле, преклоните колени и помолитесь».
— Это письмо, — продолжал Антоний, — я получил вчера и сегодня утром был на кладбище. Привратник показал мне могилу, и я два часа простоял на коленях, молясь и плача… Понимаешь? Она там — эта женщина!.. Эта чистая душа улетела, тело ее согнулось под бременем ревности и раскаяния. И она умерла, неизвестная мне, неизвестная… Заняв в моей жизни такое огромное место, она сошла в могилу… О! Слышал ли ты что-нибудь подобное? Знаешь ли ты историю столь же печальную? А теперь надежды нет: я ее никогда не увижу. Но я буду любить ее вечно. Ты понимаешь, Александр? Я люблю ее как безумец. И я готов жизнь отдать за счастье видеть ее, чувствовать…
С этими словами он вырвал письмо из моих рук, несколько раз поцеловал его — и зарыдал, как ребенок.
Я обнял его и горько заплакал вместе с ним.
ТЫСЯЧА И ОДИН ПРИЗРАК
I
