точно вы ожидаете новой вспышки с моей стороны и готовы при первых признаках обратиться в бегство.
— Право, вы совсем не так ужасны, — засмеялся он, ловко подвигая себе кресло и усаживаясь так, чтобы свет падал на ее лицо.
— Вернее, вы не из трусливых. Воображаю, как я была ужасна вчера. Я… я чуть не ударила вас. И вы безусловно проявили немало мужества, когда кнут повис над вами. Почему вы не пытались защищаться, отвести удар?
— Насколько я знаю, собаки, на которых так часто опускается ваш бич, подходят к вам, лижут ваши руки и идут, чтобы вы приласкали их.
— Ergo? — смело спросила она.
— Ergo, все относительно, — вывернулся Вэнс.
— И, значит, я прощена?
— Как и я, надеюсь?
— Ну, тогда все хорошо… только вас, право, не за что прощать. Вы действовали согласно своим взглядам, а я своим, хотя должна сознаться, что мои много шире ваших. Ах! Теперь я понимаю, — она радостно захлопала в ладоши. — Я рассердилась вчера не на вас и нагрубила совсем не вам, даже замахнулась не на вас. Личности не играли тут никакой роли: в этот момент вы олицетворяли для меня общество, ту его часть, которую я ненавижу всей душой, и как представитель получили удары, предназначавшиеся для другого. Понимаете?
— Понимаю, тонко придумано. Но только, извинившись за вчерашние оскорбления, вы наносите мне сегодня новые — и еще более тяжкие. Вы обвиняете меня в узости, ограниченности и лицемерии, а это очень несправедливо. Всего несколько минут назад я сказал вам, что теоретически вы безусловно правы. Но дело меняется, если принять во внимание общество и его законы.
— Но вы не поняли меня, Вэнс. Послушайте. — Рука Фроны коснулась его руки, и сердце Корлиса забилось живее. — Как я всегда считала, все, что существует, прекрасно. Я готова даже признать мудрость общепринятой точки зрения на этот счет. Я скорблю об этом, но подчиняюсь; так уж, видно, создано человечество. Но я признаю ее только как общественная единица. Как отдельный индивидуум, как личность я предпочитаю смотреть на дело иначе. И почему бы отдельным личностям, настроенным одинаково, не отнестись к этому таким же образом? Вы понимаете? И вот тут-то, на мой взгляд, вы поступили неправильно. Вчера на реке, где никого, кроме нас с вами, не было, вы взглянули на дело иначе. Вы проявили ограниченность и узость, достойную того общества, которое вы представляли.
— Значит, вы готовы проповедовать одновременно две доктрины, — возразил он. — Одну для избранных и другую для толпы. Вы хотите быть демократкой в теории и аристократкой на практике. Признаться, все ваши рассуждения кажутся мне чистейшим иезуитством.
— Еще минута, и вы станете отрицать, что все люди рождаются свободными и равными, с кучей всяких естественных прав. Вот вы собираетесь нанять Дэла Бишопа. А скажите, пожалуйста, с какой стати он, равный вам и свободный по рождению, будет работать на вас, и по какому праву вы станете пользоваться его трудом?
— Для этого, — возразил он, — мне придется несколько видоизменить свою точку зрения на равенство и право.
— А тогда вы пропали! — заликовала она. — Потому что этим путем вы обязательно придете к моей точке зрения. Другого выхода нет. И уверяю вас, что эта точка зрения совсем не такая уж иезуитская и шаткая, как вам кажется. Но не будем вдаваться в диалектику. Я хочу понять то, что мне доступно, а потому расскажите мне об этой женщине.
— Не особенно приятная тема, — возразил Корлис.
— Но я хочу знать.
— Далеко не всякое знание бывает полезно!
Фрона нетерпеливо постукивала ногою, пристально глядя на него.
— Она красива, очень красива, — сказала девушка. — Вы согласны?
— Прекрасна, как грех.
— Но все же прекрасна.
— Да, если вы так настаиваете. И она настолько же жестока и черства, насколько красива. Безнадежно погибшая женщина.
— Однако, когда я увидала эту женщину на краю дороги, лицо ее светилось мягкой грустью, а из глаз текли слезы. И женское чутье подсказывает мне, что я видела ту сторону ее души, которая скрыта от вас. Сознание это было так сильно, что в тот момент, когда вы появились, душа моя изнывала от жалости к ней. Ведь она такая же женщина, как я, и, по всей вероятности, мы во многом похожи друг на друга. Знаете, она даже процитировала Броунинга.
— А на прошлой неделе, — оборвал он ее, — она в один присест проиграла тридцать тысяч, не своих, конечно, а Джека Дорси, у которого и так уже висели на шее две закладные! На следующее утро его нашли на снегу с простреленной головой.
Фрона ничего не ответила. Подойдя к свече, спокойно сунула палец в огонь. Затем она протянула его Корлису, указывая на красную обожженную кожу.
— Вот мой ответ. Огонь — вещь хорошая, но я злоупотребила им и наказана.
— Вы забываете, — возразил он, — что огонь действует в слепой зависимости от законов природы. Люсиль же обладает свободной волей. Она
