— Ну, ты там, наливай живей! — сказал он грубо.
Но Джо долго возился с бутылкой, и Мартин не стал дожидаться его. Он опрокинул стакан и снова наполнил его доверху.
— Теперь я могу подождать тебя, — сказал он мрачно, — только поторапливайся.
Джо поспешил наполнить свой стакан, и они выпили вместе.
— Работа небось довела, а? — осведомился Джо.
Мартин отказался обсуждать этот вопрос.
— Я и сам понимаю, что это сущий ад, — продолжал тот, — и все-таки мне почему-то неприятно видеть тебя здесь, Март. А впрочем, плевать на все.
Мартин пил молча. Время от времени он коротко и резко требовал еще, внушая почтительный трепет буфетчику, женоподобному деревенскому парню с водянистыми голубыми глазами и гладко зализанными волосами, разделенными посередине пробором.
— Черт бы их побрал за то, что они выматывают из нас, бедных, все жилы, — заметил Джо. — Если бы только я не накачивался этак каждое воскресенье, меня обязательно прорвало бы на неделе, а тогда бы уж им не поздоровилось. Просто спалил бы все дотла, и дело с концом. Только мое пьянство их и спасает, верно говорю.
Но Мартин не отвечал. Еще несколько стаканов — и он почувствовал, как в его мозгу зашевелились очаровательные ядовитые змейки. Вот это была жизнь! Первое дыхание жизни за три недели. Способность грезить снова вернулась к нему. Фантазия вышла из темной горницы и вновь напоила его своей горячей радостью. Зеркало его души опять приобрело свою серебристую прозрачность и засверкало, отражая тайнопись его видений. Красота и вдохновение пошли с ним рука в руку, и вся прежняя мощь снова вернулась к Мартину. Он попробовал объяснить все это Джо, но у Джо были свои видения, непогрешимые проекты относительно того, как он избавится от этой каторжной работы и сам станет владельцем большой паровой прачечной.
— Говорю тебе, Март, ни один малыш не будет потеть в моей прачечной, то есть ни единый… И ни одной живой душе не придется работать после шести часов дня. Слыхал? У меня будет достаточно рабочих и машин, чтобы кончать работу в положенное время. А ты, Март, черт возьми, можешь не беспокоиться. Я сделаю тебя заведующим прачечной — это как в аптеке! Хочешь знать, как все выйдет? Очень просто: годика на два я сделаюсь трезвенником, наколочу за это время деньжат, понимаешь, и тогда…
Но Мартин отвернулся, предоставив ему изливать свои проекты буфетчику, пока этого почтенного человека не отозвали, чтобы подать виски двум фермерам. Они приняли приглашение Мартина, с царской щедростью угощавшего всех: рабочих с фермы, конюха, помощника садовника из гостиницы, буфетчика и подозрительного бродягу, который прокрался в кабачок, как тень, и, как тень, слонялся возле стойки.
Глава 18
В понедельник утром Джо, охая, опускал в стиральную машину первую партию белья.
— Знаешь… — начал он.
— Не разговаривай со мной, — огрызнулся Мартин.
— Извини, Джо, — сказал он в полдень, когда они сделали перерыв для обеда.
У того на глазах выступили слезы.
— Да уж ладно, старина, — ответил он. — Мы живем в аду, с этим ничего не поделаешь. А я, знаешь, очень полюбил тебя. Вот оттого-то мне и обидно стало. Я с первого раза привязался к тебе.
Мартин пожал ему руку.
— Давай-ка все бросим, — уговаривал Джо, — пошлем все это к черту и станем бродяжничать. Я, правда, еще ни разу не пробовал, а только думаю, что это должно быть чертовски приятно. Представь себе — ничего не делать. Так-таки ничего. Я, брат, раз болел… тифом… в больнице… чудесно было. Эх, хоть бы прихворнуть еще разок.
Шли дни. Гостиница была переполнена, и очередные груды тонкого белья так и сыпались на них. Они совершали чудеса доблести: по вечерам трудились до поздней ночи при электрическом свете, сократили обеденное время и даже начинали работать за полчаса до утреннего завтрака. Мартин перестал принимать холодные ванны. Каждая минута была на счету, и Джо, казалось, был властным пастухом этих минут: он заботливо охранял их, не упуская ни одной, пересчитывал их, как скряга пересчитывает золото; он работал, как безумный, превратившись в какую-то лихорадочную машину, которой ревностно помогала и другая машина, считавшая себя некогда человеком Мартином Иденом.
Но Мартин лишь в редкие минуты был способен размышлять. Обитель его мысли была заперта, окна заколочены, и сам он казался теперь призрачным сторожем этой обители. Он стал просто тенью. Джо был прав. Оба они были не что иное, как тени, осужденные на бессрочный каторжный труд. Или, может быть, все это был сон? Порой, среди облаков пара, в духоте, водя взад и вперед тяжелыми утюгами по белым одеждам, он вдруг воображал, что все это
