сон. Через минуту или, может быть, через тысячу лет он очнется в своей маленькой комнатке с запачканным чернилами столом и начнет писать с того самого места, на котором остановился накануне. Или, быть может, это также был сон, и он проснется для того, чтобы сменить вахту; он скатится со своей койки в накренившемся баке и поднимется на палубу под тропическими звездами, возьмется за руль и почувствует на себе дыхание свежего муссона.
Наступила суббота и с ней в три часа безрадостный отдых.
— Спуститься разве в деревню, пропустить стаканчик? — сказал Джо странным монотонным голосом, в котором отражалось все его изнеможение после целой недели труда.
Мартин как будто проснулся. Он достал сумку с велосипедными инструментами и начал приводить в порядок своего верного коня. Джо был уже на полпути к трактиру, когда Мартин проехал мимо него, низко нагнувшись над рулем, равномерным усилием нажимая ногами на педали. Выражение его лица ясно говорило, что он приготовился к длинному семидесятимильному пути по пыльной дороге. Он переночевал в Окленде и в воскресенье снова преодолел семьдесят миль обратного пути. А в понедельник утром он принялся вновь за недельную работу, так и не отдохнув. Но зато ни в субботу, ни в воскресенье он не прикасался к алкоголю.
Прошла пятая неделя, вслед за ней — шестая. Все это время Мартин жил и работал, как машина; и только искорка чего-то, какая-то мерцающая грань души, заставляла его в конце каждой недели проглатывать сто сорок миль. Но это был не отдых, а скорее какое-то невероятное механическое напряжение, и оно сокрушило в конце концов эту мерцающую грань души, последнее, что оставалось в нем от прошлой жизни.
К концу седьмой недели он почувствовал, что не в силах больше сопротивляться и поплелся в деревню вместе с Джо, чтобы там затопить в вине свою настоящую жизнь и обрести новую, до утра понедельника. Однако в конце следующей недели он снова проехал сто сорок миль, разгоняя оцепенение от чрезмерной усталости другим, еще более сильным утомлением. В конце третьего месяца он снова отправился с Джо в деревню. Там он забылся и снова ожил, но, ожив, ясно увидел, в какое животное превращает его не пьянство, а работа. Пьянство было следствием, а не причиной. Оно неизбежно следовало за работой, как ночь следует за днем. Нет, обращая себя в ломовую лошадь, он никогда не достигнет высот. Вот что шепнуло ему виски, и он в ответ одобрительно кивнул головой. Мудрое виски открывало ему тайны.
Он потребовал бумагу, карандаш и угощение для всех. Пока они пили за его здоровье, он писал, прислонившись к стойке.
— Вот телеграмма, Джо, — сказал он, — прочти-ка.
Джо посмотрел на бумагу веселыми пьяными глазами. Но то, что он прочел, по-видимому, отрезвило его. Он с упреком посмотрел на товарища, слезы выступили у него на глазах и покатились по щекам.
— Ты не вернешься ко мне, Март? — спросил он безнадежно.
Мартин отрицательно покачал головой и подозвал одного из толкавшихся в кабачке зевак, чтобы дать ему поручение на телеграф.
— Постой, — пробормотал Джо заплетающимся языком. — Дай подумать.
Он держался за стойку, ноги у него подкашивались.
Мартин обнял товарища и поддерживал его, пока тот думал.
— Пиши уж про обоих, — сказал тот решительно. — Уходить, так вместе.
— А ты почему уходишь? — спросил Мартин.
— Да потому же, почему и ты.
— Так ведь я отправляюсь в море, а ты-то как же?
— Плевать, — был ответ, — сделаюсь бродягой и все тут, право.
Мартин минуту испытующе смотрел на него, затем воскликнул:
— А ведь ты прав, черт возьми! Куда лучше быть бродягой, чем рабочей машиной. По крайней мере, поживешь, брат, а это лучше того, что ты до сих пор делал.
— А про больницу-то забыл? — поправил Джо. — Вот хорошо было. Тиф-то, рассказывал я тебе?
Пока Мартин исправлял телеграмму, Джо продолжал:
— Пока лежал это я в больнице, к вину нисколечко не тянуло. Чудно, не правда ли? А вот проработаю неделю, точно каторжник, тут уж не могу, чтобы не запить. Замечал ты когда-нибудь, что все повара чертовские пьяницы? И пекари тоже. Это от работы. Без вина не обойтись. Послушай, дай-ка я заплачу половину за телеграмму.
— А подзатыльника хочешь? — предложил Мартин.
— Идите сюда все, я угощаю! — крикнул Джо тем, кто играл в кости на мокрой стойке.
В понедельник утром Джо был весь во власти радужных надежд. Он не обращал внимания на головную боль и совершенно не интересовался работой. Целые стада минут ускользали и терялись, покуда их небрежный пастух глядел в окна на солнце и на деревья.
— Подумать только! — восклицал он. — Ведь все это мое. Вот захочу, лягу под этими деревьями да так и просплю тысячу лет. Эй, Март, плюнь ты на все. Чего нам еще ждать? Погляди! Погляди-ка — вон там край ничегонеделания, и у меня в кармане билет прямого сообщения до самого места. Только вот насчет обратного, нет уж, шалишь!
