Мартин мысленно благословлял все тяжкие испытания, перенесенные им в прежние плавания и научившие его господствовать над морем, лодкой и ветром, сделав, таким образом, возможной для него эту ночь, это плавание рядом с ней, это бесконечно дорогое ощущение ее головы на своем плече.
Когда первые лучи луны коснулись паруса, заливая жемчужным сиянием лодку, Рут отодвинулась от него. Отстраняясь, она почувствовала, что и он делает то же самое. Желание скрыть это от других оказалось взаимным. По молчаливому тайному соглашению все должно было остаться между ними. Она сидела поодаль от него, и щеки ее пылали, ибо только теперь она понимала все значение этого маленького происшествия. Она сделала что-то такое, чего не должны были видеть ни братья, ни Олни. Как это случилось? Ведь она никогда в жизни не делала ничего подобного, хотя ей не раз приходилось кататься в лодке при лунном свете с молодыми людьми. У нее никогда даже не зарождалось желания совершить что-либо подобное. Она была подавлена стыдом и тайной своей пробуждающейся женственности. Украдкой она взглянула на Мартина, который был занят тем, что переводил лодку на другой галс. В этот момент она готова была возненавидеть его за то, что он заставил ее совершить такой нескромный, постыдный шаг. Он, единственный из всех мужчин! Быть может, ее мать была права: она слишком часто видится с ним. «Это никогда больше не повторится», — решила Рут. В будущем она постарается пореже встречаться с Мартином. У нее мелькнула нелепая мысль как-нибудь объяснить ему то, что произошло, когда они в первый раз останутся одни, солгать, упомянуть как бы невзначай, о приступе слабости, который она испытала перед самым восходом луны. Но тут она вспомнила, как они отодвинулись друг от друга перед разоблачительницей-луной, и поняла, что он не поверит ей.
В следующие дни, которые промчались очень быстро, Рут была сама не своя. Теперь она чувствовала себя каким-то странным, непонятным существом, которое отказывалось рассуждать, проверить свои чувства, заглянуть в будущее или призадуматься над тем, куда ее несло течение. Ее охватила какая-то странная чарующая лихорадка, пленительная и жуткая в одно и то же время. Она находилась в состоянии постоянного напряжения, и только одно твердо принятое решение, казалось, обеспечивало ей безопасность. Она не позволит Мартину говорить о своей любви. Пока этого не случится, все будет хорошо. Через несколько дней он уйдет в плавание; но даже если он заговорит, ничего дурного все равно не произойдет. Ведь она его не любит. Конечно, ему придется пережить несколько мучительных минут, а она при этом немного смутится. Ведь это будет первое предложение ей! При этой мысли она вздрогнула от наслаждения. Теперь она была настоящей женщиной, которую мужчина попросит стать его женой. Все, что было в ней женского, ликовало и трепетало от этого сознания. Мысль эта билась в ее мозгу, как налетевшая на огонь бабочка. Она дошла до того, что представила себе, как Мартин делает предложение, сама подбирая ему слова. При этом она подыскивала выражения для своего отказа, стараясь, чтобы он звучал как можно мягче. Она мысленно побуждала Мартина к благородным и достойным мужчины поступкам. Прежде всего он должен бросить курить. На этом она будет особенно настаивать. Однако еще лучше совсем не допускать этого объяснения. Она может остановить его, ведь она обещала матери сделать это. Но Рут с грустью расставалась с этой картиной, которую рисовала ей услужливая фантазия. Первое предложение должно быть отложено до более подходящего момента, когда явится более достойный поклонник.
Глава 21
Был чудесный осенний день, теплый и томный, звенящий той особенной тишиной, которая составляет прелесть ранней осени в Калифорнии. Солнце точно просвечивало сквозь дымку, и редкие вздохи ветерка не в силах были одолеть дремоты воздуха. Легкий пурпурный туман — не сгущенные пары, а ткань из тончайших волокон — прятался в углублениях холмов. Сан-Франциско выделялся на своих высотах, точно пятно дыма. А между ними тусклым блеском расплавленного металла мерцал залив. В этот день парусные суда неподвижно маячили на его гладкой поверхности или вяло скользили, увлекаемые ленивым течением. Далекий Тамальпайс едва виднелся сквозь серебристую дымку, поднимаясь неясной громадой над Золотыми Воротами, полосой бледного золота горевшими в лучах заката. Там, дальше, Тихий океан, туманный и необъятный, громоздил на горизонте массы облаков, которые направлялись к берегу, неся с собой первое дыхание зимних бурь.
Осень стояла уже у порога. Однако лето еще не желало уходить. Оно блекло и увядало на холмах, сгущая багрянец долин, сплетая туманный покров из своих бледнеющих даров и отлетающих восторгов; оно умирало, умиротворенное сознанием того, что исполнило свое жизненное назначение. Мартин и Рут сидели рядом на своем любимом пригорке, склонив головы над одной и той же книгой. Мартин читал вслух любовные сонеты, написанные женщиной, любившей Броунинга той великой страстью, которая дается лишь избранным.
Но чтение подвигалось вяло. Разлитое вокруг очарование увядающей красоты слишком сильно действовало на них. Золотое время года отходило и, умирая, было так же прекрасно и полно сладостной неги, как и во время своего расцвета.
Отзвуки его поблекших радостей насыщали и отягчали воздух. Этот мечтательный и томящий аромат проникал в них, ослабляя их решимость, заволакивая лик условной нравственности и благоразумия призрачным пурпурным туманом.
Глубокая нежность заливала душу Мартина, и горячая волна пробегала время от времени по его жилам. Их головы почти соприкасались, и когда случайный порыв ветра развевал ее волосы, они касались его лица. В такие моменты печатные строки расплывались перед его глазами.
— Мне кажется, что вы не поняли ни одного слова из того, что прочли, — сказала она ему, когда он сбился.
