Однако раз он решился. Придя как-то перед вечером, он застал Рут в ее комнате. Шторы были спущены, и она жаловалась на ужасную головную боль.
— Ничего не помогает, — ответила она на его вопросы. — А порошки от головной боли мне запретил принимать доктор Холл.
— Я думаю, что вылечу вас и без лекарств, — ответил Мартин. — Я не уверен, конечно, но можно попробовать. Это простой массаж. Я выучился этой штуке у японцев. Ведь они, вы знаете, превосходные массажисты. Потом я усовершенствовался в этом деле у гавайцев и изучил несколько новых приемов. Они называют это lomi-lomi. Массаж этот во многих случаях заменяет лекарство, и эффект иногда даже превосходит результаты действия любых порошков и микстур.
Лишь только руки его коснулись ее головы, она глубоко вздохнула:
— Как хорошо.
Через полчаса она заговорила снова:
— Вы не устали?
Вопрос был лишний, и она знала, каков будет ответ. Затем она погрузилась в полудремоту. Из кончиков его пальцев истекала жизненная сила, отгоняя боль. Так, по крайней мере, казалось Рут. Наконец, она почувствовала облегчение и заснула.
В тот же вечер она позвонила ему по телефону, чтобы поблагодарить.
— Я проспала до обеда, — сказала она. — Вы совершенно излечили меня, мистер Иден, и я не знаю, как благодарить вас.
От радости он путался в словах, отвечая ей; и все время, пока он разговаривал с Рут по телефону, в мозгу его носились мысли о Броунинге и болезненной Элизабет Баррет. Он, Мартин Иден, мог сделать то же самое для Рут Морз. Вернувшись в свою комнату, он принялся за «Социологию» Спенсера, лежавшую раскрытой на его кровати. Но он не мог читать. Любовь тревожила его и порабощала его волю, так что, несмотря на всю свою решимость, он снова очутился за маленьким, залитым чернилами столиком. Сонет, написанный им в эту ночь, был первым из цикла пятидесяти любовных сонетов, которые он закончил в течение двух месяцев. Когда он сочинял их, в уме его носились «Сонеты с португальского». Этот цикл он написал в самых благоприятных условиях для создания великого произведения: ибо в этот период Мартин, опьяненный сладким безумием любви, переживал величайшее напряжение всех жизненных сил.
То время, которое он проводил без Рут, он посвящал «Сонетам о любви» и чтению у себя дома или в читальнях, где он ближе знакомился с современными журналами, их направлениями и содержанием. Часы же, которые он проводил с Рут, сводили его с ума, ибо были полны обещаний и неопределенности.
Через неделю после того, как он вылечил ее от головной боли, Норман предложил совершить в лунную ночь прогулку на яхте по озеру Меррит. Артур и Олни поддержали его. Мартин единственный среди них умел управлять парусами, и эту обязанность возложили на него. Рут села рядом с ним на корме, тогда как трое молодых людей расположились на середине яхты и углубились в какой-то спор о студенческих делах.
Луна еще не всходила. Рут глядела на усыпанное звездами небо, не обмениваясь ни единым словом с Мартином, и вдруг почувствовала себя необычайно одинокой. Она взглянула на него. Порыв ветра сильно кренил лодку, и Мартин, держа в одной руке румпель, а в другой грот-шкот, слегка поворачивал к ветру, внимательно всматриваясь вдаль, чтобы разглядеть ближайшие очертания северо-восточного берега. Он не чувствовал устремленных на него глаз Рут, и она внимательно вглядывалась в Мартина, размышляя о странностях характера, заставлявших этого молодого, исключительно одаренного человека тратить свое время на писание ничтожных и бездарных произведений, заранее обреченных на неуспех.
Ее взгляд скользнул по сильной шее, слабо выделявшейся при свете звезд, и перешел на красиво посаженную голову; знакомое желание обвить руками его шею снова проснулось в ней. Сила, которая внушала ей отвращение, в то же время и влекла ее. Чувство одиночества еще больше обострилось вместе с ощущением усталости. Качка раздражала ее, и она вспомнила головную боль, которую он вылечил, и успокоительную силу, казалось, таившуюся в нем. Он сидел рядом с ней, совсем близко, и толчки лодки как будто подталкивали ее к нему. Вдруг в ней проснулось желание прильнуть к этой мощной груди, найти в нем опору. Это было смутное, полуоформленное желание, и оно заставило Рут почти сознательно склониться к Мартину. А может быть, это сделал крен лодки? Она сама не знала и никогда не узнала этого. Она сознавала только, что испытывает от этого облегчение и блаженное ощущение покоя. Быть может, действительно виновата была лодка, но Рут не делала попытки изменить позу. Она слегка опиралась на его плечо и осталась сидеть так, даже когда он переменил положение, чтобы ей было удобнее.
Это было безумием, но она не желала замечать его. Это не была уже прежняя Рут, это была женщина, в которой говорил женский инстинкт, женская потребность опереться на мужчину. И, хотя она едва касалась Мартина, эта потребность все же казалась удовлетворенной. Теперь она уже не чувствовала усталости. Мартин молчал. Если бы он заговорил, очарование тотчас же было бы нарушено, но его любовная сдержанность продлила эти чары. Он был ошеломлен, голова у него шла кругом. Он не мог понять, что происходит. Это было слишком чудесно, чтобы быть действительностью. Он едва сдерживал безумное желание бросить руль и парус и сжать ее в своих объятиях. Но инстинкт подсказал ему, что это было бы ошибкой, и он радовался тому, что шкот и руль удерживали его руки и мешали поддаться соблазну.
Однако он сознательно замедлял ход лодки, без зазрения совести ослабляя парус, чтобы удлинить галс к северному берегу. Берег заставит его переменить место, и это блаженное ощущение прекратится. Он искусно управлял лодкой, замедляя ее движение, так что спорщики ничего не замечали. И
