Глава 20
Желание писать не раз поднималось в Мартине. Рассказы и стихи сами собой зарождались в его мозгу, но он только делал наброски, чтобы в будущем воспользоваться ими. Он ничего не писал. Это были его короткие каникулы; он решил посвятить их отдыху и любви и преуспевал как в том, так и в другом. Жизненная энергия снова забила в нем неистощимым ключом. Он каждый день виделся с Рут, и она при встрече всякий раз испытывала знакомое влечение, поддаваясь обаянию его силы и здоровья.
— Будь осторожна, — снова предостерегла ее мать, — мне кажется, ты слишком часто видишься с Мартином Иденом.
Но Рут беспечно рассмеялась в ответ. Она была уверена в себе; к тому же он через несколько дней отправится в плавание, а ко времени его возвращения она будет уже далеко, в восточных штатах. Однако здоровье и сила Мартина продолжали оказывать на нее какое-то магическое действие. Ему сказали об ее предполагаемом отъезде на Восток, и он понимал, что должен спешить, но не знал, как подступиться к такой девушке, как Рут. К тому же ему мешал собственный опыт, приобретенный в любовных делах с женщинами и девушками, совершенно не похожими на нее. Те знали все, что касалось любви, жизни и флирта, она же не имела и понятия о подобных вещах. Ее поразительная невинность пугала его; пылкие слова застывали на его губах, и сознание того, что он не достоин ее, помимо воли смущало его. Его беспокоило и другое. Он сам никогда раньше не любил. Правда, в буйном его прошлом ему нравились некоторые женщины, иными он даже увлекался, но он не имел понятия о том, что значит любить. Стоило ему только властно и небрежно свистнуть, и они тотчас же бежали к нему. Эти женщины были для него развлечением, случайностью, игрой и, во всяком случае, занимали в его жизни лишь очень незначительное место. А вот теперь он в первый раз чувствовал себя покорным, нежным, робким и сомневающимся. Он не знал ни языка любви, ни ее путей, и голубиная чистота любимой девушки пугала его.
Из своих скитаний по миру он вынес одно жизненное правило: всегда предоставлять в незнакомой игре первый ход противнику. Это много раз выручало его и, кроме того, способствовало развитию у него наблюдательности. Он выучился следить за противником и подмечать его слабые стороны, чтобы потом завладевать положением. Это сильно напоминало кулачный бой, когда он тоже сначала выжидал, подмечая слабое место противника, и затем бил по нему изо всей силы.
Так он держал себя и с Рут. Он наблюдал, весь охваченный желанием выразить ей свою любовь, но не решался сделать это. Он боялся испугать ее и был не совсем уверен в себе. Сам не сознавая этого, он избрал правильный путь. Ведь любовь появилась в мире задолго до членораздельной речи и еще в младенчестве своем изобрела пути и средства, которых никогда уже не забыла потом. Именно таким древним, первобытным способом Мартин старался завоевать Рут. Сначала он действовал совершенно бессознательно, но потом прозрел. Прикосновение его руки влияло на нее несравненно сильнее, чем любое его слово; обаяние его силы больше действовало на ее воображение, чем все напечатанные любовные стихи и страстные излияния бесчисленных поколений влюбленных. Все, что мог высказать его язык, лишь отчасти повлияло бы на нее; но мимолетное прикосновение, ощущение его руки действовало непосредственно на ее инстинкт женщины. Ее разум был так же молод, как она сама, но инстинкты ее были так же стары, как человечество, или даже еще древнее. Они были юны, как юна была сама любовь, но в то же время мудрее всех условностей и мнений, народившихся позднее. Поэтому ее разум бездействовал. К нему никто не обращался. А сама Рут не сознавала, как усиливается с каждой минутой влияние Мартина на ее любовный инстинкт. С другой стороны, было ясно, как день, что он любит ее, и она сознательно наслаждалась проявлениями этой любви — блеском глаз, в которых теплилась нежность, дрожанием рук и внезапной краской, которая то и дело заливала его лицо, пробиваясь сквозь загар. Она шла еще дальше и сама стала разжигать его, но делала это так робко и бессознательно, что ни он, ни она ничего не замечали. Рут трепетала от удовольствия, ощущая свою женскую силу, и, как истая дочь Евы, с наслаждением играя, мучила его.
Неопытность и избыток чувства сковывали Мартина, но он продолжал сближаться с нею, бессознательно стараясь зажечь ее с помощью прикосновения. Прикосновение его руки было ей приятно и доставляло ощущение гораздо более глубокое, чем простое удовольствие. Мартин не знал этого, но он понимал, что это не вызывает в ней неприятного чувства. Правда, они подавали друг другу руки лишь при встрече и прощании, но руки их часто соприкасались, когда они брались за велосипеды или же передавали друг другу захваченный на прогулку в горы томик стихов и перелистывали его. Подчас ее волосы касались его щеки, а плечо задевало плечо Мартина, когда они сгибались вместе над какой-нибудь страницей, восхищаясь красотой стиха. Она смеялась про себя над нелепыми желаниями, которые у нее зарождались при этом: по временам ей хотелось потрепать его за волосы, тогда как ему нестерпимо хотелось положить голову ей на колени и мечтать, лежа так с полузакрытыми глазами, об ожидавшем их будущем. Прежде, на воскресных пикниках, в каком-нибудь парке он часто клал голову на женские колени и обычно спокойно засыпал глубоким сном, в то время как девушки защищали его лицо от солнца, любовно дивясь той величавой небрежности, с которой он принимал их любовь. До сих пор ему казалось, что нет ничего легче, как положить свою голову на колени девушки, но теперь, когда это была Рут, такое не представлялось ему возможным.
Именно в этой сдержанности и заключалась вся сила его стремлений. Благодаря ей он ни разу не пробудил в Рут тревоги. Неопытная и робкая, она не замечала опасного направления, по которому совершалось их сближение. Она льнула к нему, сама не подозревая этого, тогда как он, наслаждаясь этой возрастающей близостью, все хотел осмелиться, но не решался.
