Бриссенден в этот вечер отправился домой поздно. Уже, став на подножку трамвая, он вдруг круто повернулся к Мартину и сунул ему в руку маленький, измятый, свернутый в комок, клочок бумаги.
— Вот, возьмите это, — сказал он. — Я был сегодня на скачках, и мне повезло.
Раздался звонок; трамвай тронулся. Мартин пошел домой, недоумевая, что это за грязный и засаленный обрывок бумаги он держит в кулаке. Вернувшись в свою комнату, он развернул бумажку, и оказалось, что это банковый билет в сто долларов. Он нисколько не смутился и воспользовался этими деньгами. Он знал, что у его друга их много; к тому же он твердо верил, что успех даст ему возможность возвратить Бриссендену эти сто долларов. Утром он заплатил по всем счетам, дал Марии денег за три месяца вперед за комнату и выкупил все заложенные вещи. Далее он купил свадебный подарок для Мэриен и более простые рождественские подарки для Рут и Гертруды. И, наконец, на оставшуюся у него сумму он повез все семейство Сильва в Окленд.
Наконец-то он исполнил свое обещание; правда, с опозданием на год, но все-таки исполнил; последний, самый маленький Сильва получил пару башмаков, так же, как и сама Мария. Появились еще рожки и куклы, и всевозможные игрушки, и мешки с конфетками и орехами; у детей руки были полны подарков.
Он встретил Рут и ее мать; они столкнулись, когда он, вместе с Марией и следовавшей за ними по пятам необыкновенной процессией, входил в кондитерскую в поисках самого большого леденца, который можно было достать. Миссис Морз была шокирована. Даже Рут была возмущена: она всегда обращала внимание на внешние приличия, а вид ее жениха рядом с Марией, во главе этой ватаги оборванцев-португальцев, представлял далеко не утонченное зрелище. Но не это так сильно укололо ее: она решила, что Мартин совершенно лишен гордости и уважения к себе. Она увидела в этом инциденте доказательство того, что Мартин не в состоянии отрешиться от своего происхождения и подняться над своей средой, и это для нее было хуже всего. Так бесстыдно щеголять перед лицом общества, ее общества, своим происхождением — это было уже слишком. Хотя ее помолвка с Мартином и держалась в тайне, их продолжительная близость дала повод для сплетен; в кондитерской было несколько их знакомых, украдкой поглядывавших на ее жениха и его свиту. Рут не хватало свободной и уверенной широты взглядов Мартина, и она не могла стать выше своей среды. Этот случай задел ее за живое, и свойственная ей чувствительность заставляла ее трепетать от стыда. Поэтому, когда Мартин пришел к ней, купленный для нее подарок так и остался у него в кармане: он решил отдать его ей в другой раз, дождавшись более удобного случая. Рут в слезах — горячих, гневных слезах, — потрясла его. Ее страдания убедили его, что он грубое, бесчувственное животное, хотя в душе все-таки никак не мог понять, в чем же дело. Ему и в голову не приходило стыдиться людей своего круга, а факт покупки семейству Сильва рождественских подарков не мог, как ему казалось, означать неуважения и невнимания к Рут. Все-таки он понял, что расстроило Рут, когда она ему все объяснила, но он счел это за женскую слабость — ведь этим страдают все женщины, и даже лучшие из них.
Глава 36
— Пойдемте, я покажу вам «настоящую грязь», — сказал Бриссенден в один из январских вечеров.
Они пообедали вместе в Сан-Франциско и возвращались в Окленд. Когда они уже ожидали паром, Бриссендену вдруг пришла фантазия показать Мартину «настоящую грязь». Он повернул и очень быстро, почти бегом, понесся вдоль набережной, словно призрак-скелет в своем развевающемся пальто. Мартин едва поспевал за ним. Бриссенден купил две больших, оплетенных соломой, бутылки старого портвейна и, держа по одной в каждой руке, вскочил в трамвай вместе со следовавшим за ним по пятам Мартином, нагруженным несколькими бутылками виски.
«Если бы Рут увидела меня теперь», — подумал он, недоумевая, что бы такое могла означать эта «настоящая грязь».
— Может быть, там никого и не окажется, — сказал Бриссенден, когда они вышли из трамвая и, взяв направо, проникли в самый центр рабочего квартала к югу от Маркет-стрит. — В таком случае, вам не удастся увидеть то, что вы так давно уже ищете.
— Да что же это такое, черт возьми? — спросил Мартин.
— Людей, умных людей, а не тех, болтающих попусту ничтожеств, с которыми вы встречаетесь в берлоге этого торгаша. Вы прочли кучу книг и почувствовали себя одиноким. А вот я сегодня вечером собираюсь показать вам еще кое-кого, кто тоже почитывает, чтобы вы больше не были одиноки.
— Я не обращаю внимания на их бесконечные рассуждения и споры, — сказал он, когда они дошли до конца квартала. — Я не интересуюсь книжной философией. Вы сами увидите, эти люди — воплощение высокого ума, это не буржуазные свиньи. Но берегитесь: они могут разбить вас в любом споре. Надеюсь, Нортон там, — сказал он немного погодя; он с трудом переводил дух, но сопротивлялся попыткам Мартина освободить его от бутылей. — Нортон — идеалист, окончил Гарвардский университет. Поразительная память. Идеализм привел его к философскому анархизму, и его семья отказалась от него. Его отец — председатель правления железной дороги и обладатель многих миллионов, а сын голодает в Фриско,[135] издавая анархистскую газету.
