Мартин плохо знал Сан-Франциско; местность же к югу от Маркет-стрит ему вовсе не была знакома; таким образом, он не имел никакого представления о том, куда его ведут.
— Идите вперед, — попросил он, — и расскажите мне теперь уже про этих людей. Чем они зарабатывают? Каким образом они здесь очутились?
— Надеюсь, Гамильтон там.
Бриссенден остановился отдохнуть.
— Его зовут Страун-Гамильтон, — двойная фамилия, — он южанин, из старинного рода. Это бродяга, самый ленивый человек, которого я когда-либо знал, хотя он служит или, вернее, пытается служить конторщиком в кооперативе у социалистов за шесть долларов в неделю. Но он убежденный бродяга. К нам в город добрался пешком. Я сам видел, как он по целым дням просиживает на скамейке в парке, с самого утра; но если я вечером позову его пообедать в ресторан, тут же через два квартала, он говорит: «Лень тащиться, старина. Купи-ка мне лучше пачку папирос». Он был последователем Спенсера, как и вы, пока Крейс не обратил его в материалистический монизм. Я попробую заставить его поговорить о монизме. Нортон тоже монист, но он признает только дух. Он тоже дока, не хуже Крейса и Гамильтона.
— Кто же такой этот Крейс? — спросил Мартин.
— Одно время он был профессором, но его выгнали из университета — обыкновенная история. Он схватывает мысли на лету. Зарабатывает, чем угодно. Я знаю, он был уличным фокусником, когда у него было безвыходное положение. Беспринципен. Способен на все, даже саван с покойника снимет. Разница между ним и буржуа заключается в том, что он грабит без иллюзий. Он готов говорить о Ницше, или о Шопенгауэре, или о Канте — о чем угодно, но единственная вещь на свете, не исключая и Мери, которую он действительно любит, это свой монизм. Геккель для него божок. Единственный способ оскорбить его — это лягнуть Геккеля. А вот и их берлога.
Перед тем как подняться наверх, Бриссенден отдохнул у входа. Это был обыкновенный угловой двухэтажный дом с лавкой и пивной внизу.
— Компания живет здесь, занимает весь верхний этаж. Но один Крейс имеет две комнаты. Пойдемте.
Наверху в холле не было света, и Бриссенден стал пробираться по нему в полном мраке, словно местное привидение. Он остановился, чтобы заговорить с Мартином.
— Тут есть один человек — Стивенс. Теософ. Когда он начинает говорить, получается порядочная путаница. Сейчас он моет посуду в ресторане. Любит хорошие сигары. Мне приходилось видеть, как он обедал за десять центов в кухмистерской и платил пятьдесят центов за сигару, которую потом закуривал. У меня две штуки для него в кармане, если он появится. Есть еще другой малый — Парри — австралиец: он статистик и ходячая энциклопедия спорта. Спросите его о вывозе зерна из Парагвая в 1903 году или о ввозе полотна и холста в Китай в 1890 году, или с каким весом Джимми Брит победил Беттлина Нельсона, или кто был победителем в среднем весе в Соединенных Штатах в 68-м году, и он выбросит вам моментально правильный ответ, как автомат. Еще там есть Энди, каменщик: имеет понятие обо всем, хороший шахматный игрок, и другой малый, Гарри, булочник, ярый социалист, один из столпов союза. Кстати, вы помните забастовку поваров и лакеев? Так этот союз организовал Гамильтон; он и ускорил стачку; все было заранее обдумано здесь, в комнате у Крейса. Сделал он это только ради забавы, он был слишком ленив, чтобы оставаться в союзе и продолжать в нем работу. А мог бы достигнуть многого, если бы захотел. Нет пределов тому, что мог бы совершить этот человек, если бы только не был так поразительно ленив.
Бриссенден продолжал продвигаться вперед в темноте, пока полоска света не указала ему порога двери. Дверь открылась, и Мартин пожал руку Крейсу, красивому брюнету с ослепительно белыми зубами, длинными черными усами и большими блестящими черными глазами. Мери, степенная молодая блондинка, мыла посуду в соседней маленькой комнате, служившей кухней и столовой. Первая комната была спальней и гостиной. Над головой у присутствующих висело белье от еженедельной стирки; оно свисало фестонами так низко, что Мартин вначале не заметил двух мужчин, разговаривавших в углу. Они окликнули Бриссендена и радостно приветствовали его и его бутылки; Мартина познакомили с ними; он узнал, что это Энди и Парри. Он присоединился к ним и стал внимательно слушать рассказ о борьбе на приз, на которой Парри присутствовал накануне; тем временем Бриссенден активно принялся готовить грог, виски с содовой и разливать вино. Услыхав его команду «тащить сюда всю компанию», Энди удалился, чтобы обойти все комнаты и созвать жильцов.
— Нам посчастливилось, что большинство здесь, — шепнул Бриссенден Мартину. — Вот Нортон и Гамильтон, пойдемте к ним навстречу. Говорят, Стивенса нет дома. Я постараюсь завести разговор о монизме. Подождите, пока они пропустят несколько стаканчиков — увидите, как они разойдутся.
Вначале разговор велся несвязно и отрывисто. Несмотря на это, Мартин не мог не оценить живости ума присутствующих. Он скоро заметил, что, о чем бы они ни говорили, каждый собеседник проявлял соответствующие знания и глубокое понимание законов общества и вселенной. Они не повторяли и ни у кого не заимствовали чужих мнений; все они были бунтарями и врагами пошлости. Мартин никогда не слышал, чтобы у Морзов обсуждалось такое поразительное количество самых разнообразных вопросов. Казалось, не было таких тем, кроме разве времени, которыми они бы не интересовались. Разговор перескакивал с новой книги миссис Гемфри Уорд на последнюю пьесу Шоу, с вопроса о будущности драмы на воспоминания о Нате Гудвине. Они хвалили передовые статьи утренних газет или же смеялись над ними, перескакивали от условий труда в Новой Зеландии к Генри Джеймсу и Брэндеру Мэтьюзу; они толковали о целях, преследуемых Германией на Дальнем Востоке, и об экономической подоплеке «желтой опасности»; спорили о выборах в Германии и о последней речи Бебеля; наконец, остановились на вопросах местной политики, на последних скандалах в администрации рабочего союза и заговорили о способах, которые применялись для организации стачки грузчиков.
