Когда Гертруда предложила ему денег, он снова отрицательно покачал головой, хотя знал, что через день или два ему опять придется закладывать костюм.
— Ты пока держись подальше от Бернарда, — уговаривала его Гертруда. — Через несколько месяцев, если ты захочешь, он тебе даст место у себя: будешь разъезжать с фургоном. А если я тебе буду нужна, пришли за мной, и я всегда приду к тебе. Смотри, не забудь.
Она ушла, громко всхлипывая. У Мартина болезненно сжалось сердце при виде ее грузной фигуры и неуклюжей походки. Он смотрел ей вслед, и его вера в Ницше как будто поколебалась. Хорошо было говорить о классе рабов в отвлеченном смысле, но было не вполне приятно видеть пример этого рабства в своей же семье. А между тем, была ли на свете другая рабыня, которою так помыкали бы более сильные? Этот парадокс заставил его грустно усмехнуться. Какой же он последователь Ницше, если первый сентиментальный порыв или душевное волнение могли поколебать его мировоззрение. И поколебать чем же? Самой рабской моралью, — ведь на ней, в сущности, и была основана его жалость к сестре. Истинный сверхчеловек должен стоять выше жалости и сострадания. Жалость и сострадание — эти чувства зародились в подземельях, где ютились рабы; их породили муки и кровавый пот униженных и слабых.
Глава 40
Рассказ «Запоздалый» все еще лежал забытый у Мартина на столе. Все рукописи, некогда отправленные им в журналы, валялись теперь под столом, и только одна из них еще путешествовала, это была «Эфемерида» Бриссендена. Велосипед и черный костюм опять были заложены; за прокат пишущей машинки снова требовали денег. Но все это уже не трогало его. Он искал новых путей; и пока они не будут найдены, жизнь должна замереть.
По прошествии нескольких недель случилось то, чего он ждал. Он встретил Рут на улице. Правда, сопровождал ее брат Норман; правда также, они сделали вид, будто не замечают его, а затем Норман велел ему уйти.
— Если вы не оставите мою сестру в покое, я позову полицейского, — пригрозил Норман. — Она не желает с вами разговаривать; ваша назойливость — оскорбление для нее.
— Если вы будете настаивать на своем, вам на самом деле придется позвать полицейского; тогда ваше имя попадет в газеты, — со злостью ответил Мартин. — А теперь потрудитесь мне не мешать и, если хотите, зовите вашего полицейского. Я хочу поговорить с Рут.
— Я хочу услышать все от вас самой, — сказал он ей.
Она была бледна и дрожала, но взяла себя в руки и вопросительно посмотрела на него.
— Ответ на вопрос, который я задал вам в письме, — подсказал ей Мартин.
Норман жестом выразил свое нетерпение, но Мартин взглядом остановил его.
Рут покачала головой.
— Вы действовали по собственному желанию? — спросил он.
— Да.
Она говорила тихим, твердым голосом, взвешивая каждое слово.
— Это мое собственное желание. Вы так опозорили меня, что мне стыдно встречаться с друзьями. Они все говорят обо мне, я знаю это. Вот все, что я могу вам сказать. Вы сделали меня очень несчастной, и я больше не хочу с вами видеться.
— Друзья! Сплетни! Газетное вранье! Неужели подобные вещи могут оказаться сильнее любви? Я могу только думать, что вы меня никогда не любили.
Яркий румянец покрыл ее бледное лицо.
— После всего, что было? — тихо сказала она. — Мартин, вы сами не знаете, что вы говорите. Я не настолько легкомысленна.
— Вы видите, она не хочет иметь с вами ничего общего, — заявил Норман.
И они пошли дальше.
Мартин посторонился, чтобы дать им пройти, бессознательно шаря в кармане пальто в поисках табака и коричневой бумаги, которых там не было.
До Северного Окленда было далеко, но, только поднимаясь по лестнице и входя в свою комнату, он сообразил, что прошел пешком все расстояние. Вдруг он заметил, что сидит на кровати и глядит вокруг, словно только что проснувшийся лунатик. Он заметил свою рукопись, лежавшую на столе, придвинул стул и взялся за перо. Его натура логически требовала законченности. А тут что-то недоделанное. Работа была отложена ради чего-то другого. Теперь, раз то, другое, было кончено, ему нужно было посвятить себя этой работе, пока она не будет доведена до конца. Что он будет делать дальше, этого он не знал. Он только сознавал, что в его жизни наступил перелом. Один период его жизни пришел к концу, и он округлял, заканчивал его, как рабочий заканчивает свою работу. Будущим он не интересовался. Все равно, рано или поздно он узнает, что ему уготовлено. Какова бы ни оказалась его судьба, ему
