— Помни, Джо, ты ведь не привязан к этой прачечной, — сказал он. — Веревок никаких тут нет. Ты можешь в любое время продать ее и растранжирить деньги. Когда она надоест тебе и тебя снова потянет бродяжничать, ты не стесняйся. Делай так, как тебе будет лучше.
Джо отрицательно покачал головой.
— Нет, хватит с меня по дорогам таскаться, спасибо. Бродяжничать было бы недурно, если бы не одна вещь — женщины. Я женщин люблю. Ничего с этим не поделаешь. Не могу жить без них, а приходится, когда бродяжничаешь. Сколько раз я, бывало, проходил мимо домов, где шли танцы или собирались гости; слышу женский смех и разглядываю в окна белые платья и улыбающиеся лица. Эх! В эти минуты я испытывал адские муки! Я слишком люблю танцы, и пикники, и прогулки при лунном свете, и все такое. Нет, дайте мне хорошую прачечную с вывеской, да чтоб у меня доллары в кармане звенели. Не далее как вчера я познакомился с одной девушкой и, знаешь ли, уже чувствую, что готов жениться на ней. От этой одной мысли я вчера целый день насвистывал разные арии. Какая она красавица! Глаза у нее чудесные, а голос — нет нежнее в мире. Подайте мне эту девушку — вот, что мне нужно. Скажи-ка, а почему бы и тебе не жениться? Ведь тебе денег некуда девать! Ты мог бы подцепить самую красивую и лучшую девушку во всей Америке!
Мартин с улыбкой покачал головой, удивляясь в душе, почему людям хочется жениться. Ему казалось это странным и непонятным.
Стоя на палубе «Марипозы», перед отплытием, он увидел Лиззи Конолли, которая пряталась в толпе на пристани. «Возьми ее с собой, — блеснуло у него в уме. — Так легко совершить доброе дело. Ведь она будет так бесконечно счастлива». На одно мгновение его охватило искушение, но оно тотчас же сменилось ужасом. Он испугался одной мысли об этом, и усталая душа его громко запротестовала. Он с тяжелым вздохом отошел от поручней и пробормотал: «Ты слишком болен, ты слишком болен».
Он спрятался у себя в каюте и оставался там, пока пароход не вышел из гавани. За завтраком в кают-компании он очутился на почетном месте, по правую руку от капитана. Вскоре он заметил, что все на пароходе носятся с ним как со знаменитостью. Но он не оправдал возлагаемых на него надежд. Целый день он проводил на палубе, лежа на шезлонге с закрытыми глазами, и почти все время дремал, а вечером рано ложился спать.
На третий день все пассажиры успели оправиться от морской болезни и собрались на палубе. Но чем ближе знакомился с ними Мартин, тем меньше они ему нравились. Он понимал, что несправедлив по отношению к ним. Он заставил себя признать, что они — очень милые и хорошие люди, но тотчас же невольно добавил: «Как и все представители буржуазии с их ограниченным кругозором и духовным убожеством». Ему становилось скучно, когда они разговаривали с ним; их поверхностные мелкие умишки были полны пустяками; шумное же веселье и бьющая через край энергия молодежи шокировали его. Они не могли сидеть спокойно, беспрестанно играли в разные игры, гуляли по палубе или же с громкими возгласами кидались к поручням, чтобы посмотреть на прыжки какого-нибудь дельфина или на стаи летучих рыб.
Мартин много спал. После первого завтрака он отправлялся на палубу, на свой шезлонг и усаживался там с журналом в руках; впрочем, он так никогда и не дочитал его. Печатные строчки утомляли его. Он удивлялся тому, что люди находили, о чем писать, и понемногу погружался в дремоту. Когда гонг будил его ко второму завтраку, он сердился, что приходится просыпаться. Часы бодрствования были самыми неприятными.
Однажды он попытался выйти из этого состояния и отправился в кубрик поболтать с матросами. Но, видимо, и матросы как-то изменились с тех пор, как он сам жил в кубрике. Ничего общего не было между ним и этими отупевшими людьми. Он был в отчаянии. Там, на верхах, Мартин Иден никому не был интересен как человек, вернуться же к людям из своей среды, к тем людям, которые когда-то любили в нем просто человека, — этого он сам не мог. Они не были ему нужны. Он не переносил их точно так же, как не переносил тупых пассажиров первого класса и шумную молодежь.
Жизнь была для него то же, что яркий белый свет для утомленных глаз больного. Всегда, каждую минуту, когда он бывал в полном сознании, жизнь словно сияла вокруг него резким, ярким блеском, задевала его и жгла. Было больно, невыносимо больно. Впервые в жизни Мартин путешествовал в первом классе. До сих пор он всегда жил или в кубрике, или ютился с кочегарами в черных глубинах угольного трюма. В те времена он, бывало, выбравшись по железному трапу из нижних отделений, где можно было задохнуться от жары, часто мельком видел пассажиров, одетых в прохладное белое платье; они ничего не делали, только праздно проводили время; над их головами был натянут тент, защищавший их от солнца и ветра; услужливые и внимательные стюарды исполняли малейшие их желания и капризы. Тогда Мартину казалось, что эти люди живут в каком-то раю. А теперь он сам очутился в этом раю; как знаменитость, он сидит по правую руку капитана, находится в самом центре этого великолепия, и что же? Его потянуло обратно в кубрик или в помещение для кочегара в надежде найти там потерянный рай. Нового рая он так и не нашел, а теперь не мог отыскать и прежнего.
Он пытался стряхнуть с себя апатию и чем-нибудь заинтересоваться. Он попробовал было зайти в кают-компанию унтер-офицеров, но быстро ушел и оттуда. Он заговорил с освободившимся от дежурства квартирмейстером, человеком неглупым, который тотчас же занялся пропагандой социализма и всучил ему целую пачку прокламаций и памфлетов. Мартин слушал, как его собеседник проповедовал чуждую ему, Мартину, мораль, а сам в это время лениво размышлял о собственных ницшеанских взглядах. Какую они имели, в конце концов, ценность? Он вспомнил одно странное изречение Ницше, в котором этот безумец высказал сомнение в существовании истины. Кто знает? Быть может, Ницше и был прав. Быть может, ни в чем не было истины, даже в самой истине, — быть может, истины не существовало вовсе. Но от этих мыслей мозг его вскоре устал. Он с удовольствием вернулся на свой шезлонг и задремал.
Здесь, на пароходе, ему было очень плохо, но он начал бояться, что потом станет еще хуже. Что будет, когда пароход придет на Таити? Ему придется сойти на берег. Придется заказывать товар или отправляться на какой-нибудь шхуне на Маркизские острова и делать еще тысячу всяких дел, при одной мысли о которых ему становилось страшно. Когда он делал над собой усилие и заставлял себя думать, он начинал сознавать, какая страшная опасность ему
