движимая стадным чувством подражания, вдруг принялась читать его произведения. Мартину вспомнилось, как эта самая толпа — читающая публика всего мира, — познакомившись с сочинениями Киплинга и придя от них в восторг, вдруг несколько месяцев спустя накинулась на него и стала раздирать его на клочки. А кто был он сам, чтобы надеяться избежать подобной же участи через несколько месяцев? Ну, что же, пусть: он еще одурачит толпу. Он будет тогда далеко, в Океании, занятый постройкой своей тростниковой хижины и торговлей жемчугом и копрой. Он будет перескакивать на хрупкой лодочке через коралловые рифы, охотиться на акул и на бонит и стрелять диких коз в долине, соседней с долиной Тайохаэ.
При мысли о Таити Мартину представилась вся безнадежность его состояния. Он ясно увидел, что вступил в Долину Теней. Жизнь, когда-то бившая в нем ключом, словно замерла и увядала. Он вспомнил, как много времени у него теперь уходило на сон, вспомнил, как его одолевало желание поспать. Прежде он ненавидел сон. Сон отнимал у него драгоценные минуты жизни. Те четыре часа сна из двадцати четырех, которые он некогда посвящал отдыху, казались ему украденными из жизни. Как он тогда жалел о времени, уходившем на сон! Теперь же он жалел о времени, уходившем на жизнь. Жизнь — скверная штука, после нее остается плохой вкус во рту, горький такой. Жизнь, переставшая стремиться к жизни, была на пути к прекращению: вот в чем заключалась опасность для Мартина. Какой-то первобытный инстинкт самосохранения зашевелился у него в душе; он понял, что ему следует скорее уехать. Он окинул взором комнату, но мысль об укладке вещей показалась ему тягостной. Может, лучше оставить это напоследок, а тем временем пойти и купить все необходимые для путешествия принадлежности. Мартин надел шляпу и отправился в магазин оружия. Там он провел все утро, покупая разные автоматические ружья, амуницию и удочки. Моды на товары часто менялись; Мартин знал, что ему придется на месте разузнать, что именно теперь охотно приобретают туземцы и уже оттуда послать заказ на товар. Впрочем, можно было также выписать все из Австралии. Мысль об этом обрадовала его. Он все время избегал какого бы то ни было дела, и ему в данное время было неприятно что-нибудь делать. Он с облегчением пошел обратно в гостиницу, с удовольствием думая о том, что его ждет большое удобное кресло; поэтому он испытал разочарование, когда, войдя к себе, увидел сидящего в кресле Джо.
Джо был в восторге от своей новой прачечной. Дело было улажено, и он собирался уже на другой день вступить во владение ею. Пока Джо болтал, Мартин лежал на кровати, закрыв глаза. Мысли его были далеко — так далеко, что он едва улавливал их. Лишь делая над собой усилие, он изредка что-то отвечал Джо. А ведь это был Джо, Джо, которого он всегда любил. Но Джо был слишком живой, слишком захвачен бурной жизнью, от соприкосновения с которой страдал измученный, переутомленный мозг Мартина. При его болезненной впечатлительности это было для него тяжкой пыткой. Он чуть было не закричал, когда Джо напомнил про обещание как-нибудь устроить борьбу.
— Не забудь, Джо, ты должен вести дело в прачечной по всем тем правилам, которые ты выработал в «Горячих Ключах», — сказал он. — Никакой сверхурочной работы. По ночам также не работать. К катку не ставить детей и вообще не пользоваться детским трудом. Жалованье чтобы было приличное.
Джо кивнул головой и вынул записную книжку.
— Вот посмотри. Я записал себе эти правила сегодня утром. Что ты на это скажешь?
Джо прочел свои правила вслух, и Мартин одобрил их; однако он все время думал о том, когда же, наконец, Джо уберется.
Было уже далеко за полдень, когда он проснулся. Сознание окружающего стало постепенно возвращаться к нему. Он огляделся. По-видимому, Джо потихоньку вышел, когда он задремал. Это было очень тактично с его стороны, подумал Мартин, после чего он вновь закрыл глаза и опять уснул.
В последовавшие за этим дни Джо был слишком занят устройством своей прачечной и потому не мог часто беспокоить Мартина; о его отъезде мало кто знал; только накануне отбытия парохода газеты объявили, что он, Мартин Иден, заказал каюту на «Марипозе».
Однажды, когда инстинкт самосохранения заговорил в нем, он пошел к доктору. Тот внимательно его осмотрел. Никакой болезни у него не оказалось. Сердце и легкие были в отличном состоянии. Все его органы работали вполне нормально и исправно.
— У вас ничего нет, мистер Иден, — сказал врач, — положительно ничего. Состояние вашего здоровья не оставляет желать ничего лучшего. Откровенно говоря, я завидую вашему здоровью. Великолепный у вас организм. Посмотрите, какая грудь. Эта грудная клетка и этот желудок — вот чем объясняется отличное состояние вашего организма. В смысле физического здоровья такие люди, как вы, встречаются редко — один на тысячу, даже на десять тысяч. Вы проживете до ста лет, если только не погибнете от какой-нибудь случайности.
Но Мартин знал, что диагноз, поставленный Лиззи, был правилен. Именно «башка» у него разладилась; единственное лекарство от этого — поскорее уехать в Океанию. Беда заключалась в том, что теперь, почти накануне отъезда, у него пропало всякое желание ехать. Южные острова привлекали его теперь не более чем вся буржуазная цивилизация. Мысль об отъезде больше не радовала его, а сама процедура отъезда пугала, как все, грозившее физическим утомлением. Он чувствовал бы себя лучше, если бы уже очутился на пароходе, в пути.
Последний день стал для него тяжелой пыткой. Прочитав в утренних газетах о его предполагаемом отъезде, Бернард Хиггинботам и Гертруда со всей своей семьей пришли проститься с ним, так же как и Герман Шмидт и Мэриен. Кроме того, оставались еще кое-какие дела: надо было заплатить по счетам и принимать неизменных репортеров.
С Лиззи он наскоро простился у подъезда ее вечерних курсов; простившись, он тотчас же быстро удалился. У дверей гостиницы он столкнулся с Джо, который никак не мог прийти раньше — он был слишком занят делами в прачечной. Это была уже последняя капля, но Мартин, крепко впившись в ручки кресла, просидел так с полчаса, беседуя с прежним товарищем.
