определенные рамки, превратить меня в одного из представителей вашего класса, привить мне идеалы вашего класса, его взгляды и предрассудки. — Мартин с грустью покачал головой. — Даже теперь вы не понимаете того, что я говорю. Вы не улавливаете в моих словах того смысла, который я стараюсь в них вложить. Вы считаете их какой-то фантазией. А для меня они являются жизненной правдой. В лучшем случае вас слегка удивляет и забавляет, что грубый парень, выползший со дна, осмеливается судить о вашем классе и обвинять его в вульгарности.
Рут склонила свою усталую голову к Мартину. По ее телу снова пробежала нервная дрожь. Он с минуту подождал, ожидая, что она заговорит, но она молчала, и он продолжал:
— Теперь вы хотите восстановить наши отношения. Вы хотите, чтобы мы поженились. Я вам нужен. А все-таки — слушайте: если бы мои книги не стали известны, но я был бы точь-в-точь таким же, как сейчас, вы не пришли бы ко мне. Все дело в этих распроклятых книгах, черт бы их побрал…
— Не ругайтесь, — перебила она его.
Ее замечание поразило его. Он рассмеялся, но смех его звучал неприятно и резко.
— Так оно и есть, — сказал он, — в решительную минуту, когда, как вам кажется, поставлено на карту счастье вашей жизни, вы по-старому боитесь жизни — боитесь жизни и здорового ругательства.
Его колкие слова доказали ей все ребячество ее поступка, но она чувствовала, что он чрезмерно его преувеличивает, и это ее обидело. Они долго сидели молча; она в отчаянии старалась что-нибудь придумать; он же размышлял о своей исчезнувшей любви. Теперь он знал, что на самом деле никогда не любил ее. Он любил другую, идеализированную им Рут, эфирное существо, созданное его воображением, яркую, светлую мечту, вдохновившую его на песни о любви. Настоящую же Рут, дитя своего класса, с умом, ограниченным рамками буржуазной психологии, — эту Рут он никогда не любил.
Она вдруг заговорила.
— Я знаю, что многое из того, что вы сказали, правда. Я боялась жизни. Я недостаточно любила вас. Теперь я научилась любить сильнее. Я люблю вас за то, что вы есть, за то, чем вы были, и даже за те способы, которыми вы всего добились. Я люблю вас за все то, чем вы отличаетесь от людей моего класса, как вы сами выражаетесь; я люблю вас за ваши убеждения, которых не понимаю, но которые, уверена, я сумею со временем понять. Я посвящу всю свою жизнь тому, чтобы понять их. Даже то, что вы курите, что вы ругаетесь, — ведь это нечто неотъемлемое от вас, даже за эти недостатки я буду любить вас. Я еще могу научиться. За последние десять минут я уже многому научилась. Уже то, что я пришла, служит доказательством, что я многому научилась. О Мартин!
Она рыдала и ласкалась к нему, прижимаясь все крепче и крепче.
Сначала он обнял ее ласково, с сочувствием, и лицо ее просияло от счастья.
— Поздно! — сказал он. Он вспомнил слова Лиззи. — Я болен, но не телом, о, нет! Больна моя душа, мой мозг. Мне кажется, я потерял способность ценить что бы то ни было. Мне все стало безразлично. Если бы вы сказали мне все это несколько месяцев тому назад, было бы иначе. А теперь уже поздно.
— Нет, еще не поздно! — воскликнула она. — Я докажу вам это. Я докажу вам, что любовь моя выросла, что она сильнее всех других привязанностей и для меня значит больше, чем люди моего класса, чем общество. Все, что буржуазии дорого, я буду презирать. Я больше не боюсь жизни. Я брошу отца и мать; пускай мое имя станет синонимом позора для всех моих друзей. Я останусь с вами теперь же, в свободном союзе, если хотите, я буду горда и счастлива тем, что я с вами. Если я раньше и изменила любви, то теперь во имя этой любви я изменю всему тому, что было причиной этой первой моей измены.
Она стояла перед ним, глаза ее сверкали.
— Я жду, Мартин, — прошептала она, — я жду решения моей участи.
Как хорошо это у нее вышло, подумал Мартин, глядя на Рут. Этим она искупила все свои прегрешения; наконец-то в ней заговорила душа истинной женщины, и она сумела подняться выше железных условностей буржуазного круга. Да, это было хорошо, великолепно, прекрасно с ее стороны; она воистину готова на все. Но что же происходит с ним? Поведение Рут не вызвало у него трепета восхищения. Восторг его был каким-то отвлеченным. В такую минуту, когда ему следовало бы вспыхнуть от страсти, он хладнокровно анализировал поступки Рут. Сердце его молчало. Он не желал ее. Снова ему вспоминались слова Лиззи.
— Я болен, я очень болен! — с жестом отчаяния сказал он. — Насколько серьезно — этого я сам до сих пор не знал. Что-то исчезло из моей души. Жизни я никогда не боялся; но зато не ожидал, что пресыщусь ею. Я эти годы жил так интенсивно, что теперь у меня иссякли всякие желания. Если бы я мог хотеть, то хотел бы вас. Видите сами, как безнадежно я болен.
Он откинул назад голову и закрыл глаза. Как плачущий ребенок забывает свое горе, наблюдая за лучами солнца сквозь мокрые от слез ресницы, так и Мартин забыл все: и свою болезнь, и присутствие Рут — одним словом, все, погрузившись в созерцание пронзенной солнечными лучами зелени, мгновенно вырисовавшейся перед ним, как только он сомкнул веки. Но эта зеленая листва не действовала на него успокоительно. Солнечный свет был слишком резок, слишком ярок. Ему больно было смотреть, но он все-таки смотрел, сам не зная, зачем и почему.
Он пришел в себя, услыхав, что кто-то дергает за ручку двери. Рут собиралась уходить.
— Как же мне выйти? — со слезами на глазах спросила она. — Я боюсь!
