внимание всего мира. Это невозможно!» Папен позвонил своему послу в Константинополе, и тот обещал переговорить с Энвером.
Британские самолеты провели бомбардировку германского штаба в комплексе «Августа Виктория», а шеф разведки Алленби приказал разбросать сигареты с опиумом в расположении османских войск в надежде на то, что, одурманенные наркотиком, те будут не способны защищать Иерусалим. Из города лились потоки беженцев. Сняв со стены часовни в «Августе Виктории» портрет кайзера, Фалькенхайн наконец покинул город и перенес свою штаб-квартиру в Наблус. Британские и германские самолеты ввязывались в мимолетные воздушные стычки в небе над Иерусалимом, гаубицы обстреливали вражеские позиции; османы трижды пытались отбить Наби Самуэль, ожесточенные бои продолжались четыре дня. «Сражение было совершенно беспощадным, — записал Халиль Сакакини, — везде свистели осколки, стоял кромешный ад, перебежками передвигались солдаты, и всем правил страх»[258]. 4 декабря британские самолеты сбросили бомбы на османский штаб, расположившийся в Русском подворье. В отеле «Фаст» немецкие офицеры допивали остатки шнапса и посмеивались в усы до тех пор, пока османские генералы не повели окончательный разговор о сдаче. В одном из своих особняков созвали тайное совещание члены клана Хусейни. Наконец турки начали покидать город. По улицам потянулись повозки с ранеными солдатами, телеги с изувеченными трупами грохотали по камням мостовой.
Вечером 7 декабря первые британские солдаты увидели Иерусалим. Над городом висел тяжелый туман; проливной дождь скрывал окрестные холмы. На следующее утро губернатор Иззат-бей собственноручно разбил молотком все телеграфное оборудование в своей канцелярии, передал мэру предписание о сдаче, позаимствовал в Американской колонии экипаж, запряженный парой лошадей, который он поклялся вернуть [259], и укатил в сторону Иерихона. Всю ночь тысячи измученных османских солдат уходили из города и из истории. 9 декабря в три часа ночи Иерусалим оставили и немецкие части. Последние турки прошли под воротами Св. Стефана в семь утра, когда забрезжил день «красоты необыкновенной», как описал его граф Байобар. По случайному совпадению это оказался и первый день еврейской Хануки — праздника, увековечившего освобождение Иерусалима от чужеземных завоевателей много веков назад. В лавках и магазинах на Яффской дороге орудовали мародеры.
В 08:45 первые британские солдаты подошли к Сионским воротам. Мэр Иерусалима Хусейн Хусейни, покровитель Вазифа-лютниста, бросился с хорошими вестями в Американскую колонию, где оверкомеры уже распевали «Аллилуйя». Хусейни искал, из чего бы ему смастерить белый флаг. Одна колонистка предложила ему свою белую блузку, но Хусейни счел это в данном случае неуместным. В конечном итоге он разжился в колонии простыней, которую привязал к черенку метлы. Собрав делегацию из нескольких представителей своего клана, он сел в седло и, размахивая своим белым флагом, поскакал в Старый город через Яффские ворота, чтобы сдать Иерусалим.
Как ни удивительно, сделать это оказалось не так-то просто. Сначала мэр со своей белой простыней наткнулся близ арабской деревни Лифта на двух нерях-англичан из какой-то хозяйственной части, искавших в курятнике яйца. Хусейни предложил им принять сдачу Священного города. Но те отказались: глядя на черенок метлы с простыней, они заподозрили, что здесь какая-то восточная хитрость; к тому же их майор уже давно заждался своего омлета. И солдаты поспешили убраться восвояси.
Затем мэр встретил подростка по имени Менаше Эльяшар — члена весьма уважаемой в городе еврейской семьи. «Ты тоже можешь стать свидетелем исторического события, которое никогда не забудешь!» — воскликнул мэр, и, словно в эпизоде из «Мудреца из страны Оз», Эльяшар присоединился к отряду, в котором теперь были не только мусульмане и христиане, но и еврей. Но тут из-за угла с грозными криками «Стой!» и винтовками наперевес выскочили два британских сержанта — Джеймс Седжвик и Фред Харкомб. Мэр отчаянно замахал своей простыней, но сержанты тоже отказались принимать сдачу. «Неужели никто из ваших ребят не говорит по-английски?» — только и воскликнули они. На самом деле мэр говорил по-английски бегло, но он предпочел бы продемонстрировать это свое умение перед более высокопоставленными чинами противника. Однако сержанты согласились сфотографироваться с мэром и его отрядом (в качестве фотографа выступил швед из Американской колонии) и приняли в подарок пару пачек сигарет.
Затем делегация наткнулась на двух британских артиллерийских офицеров, но те также отказались от предложенной чести, зато пообещали сообщить о иерусалимских делегатах в штаб. Подполковник Бейли передал предложение Хусейни бригадному генералу К. Ф. Уотсону, командиру 180-й бригады. Тот, в свою очередь, вызвал генерал-майора Джона Ши, командира 160-й дивизии. «Они идут!» — вскричали делегаты мэра, поджидавшие англичан на ступенях у Башни Давида[260]. Американская колонистка Берта Спаффорд поцеловала генеральское стремя. Ши принял сдачу от имени генерала Алленби, который узнал о новостях в своем лагере под Яффо; в этот момент он как раз беседовал с Лоуренсом Аравийским. Но лично ему мэр Хусейни город пока еще не сдал.
Гул орудий все еще был слышен, когда генерал Эдмунд Алленби подъезжал к Яффским воротам. В его седельной сумке лежала книга Джорджа Адама Смита «Историческая география Святой земли» — подарок Ллойд Джорджа. Премьер-министр в Лондоне был полон энтузиазма. «Взятие Иерусалима произвело глубочайшее впечатление на весь цивилизованный мир, — говорил он в патетической речи через несколько дней. — Самый прославленный город в мире после столетий раздоров и тщетной борьбы наконец находится в руках британской армии и никогда не будет возвращен тем, кто так успешно удерживал его перед воинством христианского мира. Название каждого холма здесь таит в себе священные воспоминания».
Министерство иностранных дел направило Алленби телеграмму, в которой настоятельно рекомендовало избегать какой-либо помпезности «в духе кайзера» или, тем более, театрализованного уподобления въезду в город Христа: «Мы самым настоятельным образом рекомендуем Вам спешиться!» — и генерал прошел под городскими воротами пешком, в сопровождении пешего строя американских, французских и итальянских солдат, под взглядами всех
