«исходила вонь», и, второе, потому что эти люди были «полнейшими дегенератами, невероятно жестокими и безжалостными»[1924]. Некоторые из обреченных на гибель по пути в газовую камеру даже обзывали заключенных зондеркоманды «еврейскими убийцами»[1925]. И те, к кому это относилось, прекрасно понимали, что о них думают и кем считают. Когда Филип Мюллер встретил своего отца в Бжезинке, он стыдился признаться ему в том, что он – работник лагерной зондеркоманды [1926]. Клеймо лагерного убийцы так и оставалось на этих людях и после освобождения, и даже до конца жизни [1927].
Однако не следует забывать, что заключенные оказывались в составе лагерных зондеркоманд не по своей воле, а по распоряжениям эсэсовцев. Никто из них не напрашивался туда, и многие сначала считали, что им ни за что не выдержать, что они никогда к подобным деяниям не приспособятся. «Я думал, что сойду с ума», – вспоминает один из оставшихся в живых узников. Первоначально работники зондеркоманд походили на роботов. Обнаруженный осенью 1944 года неподалеку от крематория III (зарытый в землю) тайник с документами содержал записи Соломона Левенталя, студента-поляка, прибывшего в Освенцим в декабре 1942 года вместе с семьей. Левенталь писал, что в самый первый день работы в зондеркоманде «никто из нас не был абсолютно адекватен»[1928].
Заключенные, которых избрали для работы в лагерной зондеркоманде, вскоре поняли, что выбирать им приходилось между повиновением и смертью. Некоторые предпочли смерть, покончив жизнь самоубийством. Других отказавшихся убили за неповиновение. Когда пятеро заключенных-евреев, сославшись на плохое самочувствие, попросились после первого дня работы в крематории в лагерный лазарет, это произошло примерно в 1943 году, эсэсовцы, долго не раздумывая, их убили. Даже незначительные огрехи могли повлечь за собой летальный исход; по крайней мере, один заключенный («дантист») был сожжен эсэсовцами заживо за саботаж – он по недосмотру не вырвал у трупа один-единственный золотой зуб[1929]. Большинство заключенных выбирало жизнь и работу в зондеркомандах, то есть полное подчинение эсэсовцам, хотя бы на какое-то время. В тайных записках Соломон Левенталь выразил муки рабочего лагерной зондеркоманды в одной фразе отчаяния: «Правда такова, что человек стремится любой ценой выжить, каждый хочет выжить, все на свете хотят выжить»[1930].
Согласие работать в лагерной зондеркоманде Бжезинки (Биркенау) в обмен на жизнь было самой страшной из дилемм, перед которой мог оказаться заключенный Освенцима[1931]. Что за жизнь была ему уготована среди мертвецов? Некоторые сумели убедить себя, приучить себя к страданиям, выработать в себе равнодушие или даже жестокость, сосредоточить все помыслы исключительно на привилегиях и материальных благах. Другие болезненно переживали эрозию души и искали спасения в пьянстве. И дело было даже не в неизбежных атрибутах, присущих любой бойне – мольбах обреченных на гибель, воплях, грудах безжизненных тел, крови, – их не покидало глубокое чувство вины, осознание того, что эсэсовские охранники и их сумели превратить в соучастников преступлений, в грешников, в людей, лишенных, по словам Примо Леви, даже возможности обрести «утешение в невиновности»[1932]. Но некоторые не утратили способность творить добро, проявлять мужество, если требовалось. Поскольку работники лагерных зондеркоманд уже не рассчитывали вырваться из этого ада живыми, некоторые из них решили документировать творимые преступления, свидетелями которых они были, руководимые осознанием того, что никто из обычных заключенных не был допущен в нацистскую преисподнюю. Документирование преступлений требовало бесстрашия, чувства коллективизма и изобретательности. Огромный риск, на который шли члены лагерных зондеркоманд, был оправдан – заключенные были движимы стремлением донести голос до будущих поколений. Девять различных документов, захороненных на территории «фабрики смерти» Бжезинка (Биркенау), были восстановлены после освобождения лагеря. Среди них было и краткое сообщение одного из последних выживших заключенных зондеркоманды – кого именно, узнать так и не представилось возможным, – датированное 26 ноября 1944 года. Будучи уверенным в собственной гибели, этот узник успел добавить заключительное примечание к нескольким другим, которые он спрятал ранее в коробках около крематориев II и III. В конце сообщения он написал: «Прошу объединить все обнаруженное и издать под названием «Кошмар преступлений»[1933].
Заключенные: женщины и мужчины
Холокост сместил женщин к центру системы концлагерей. В течение многих лет женщины-заключенные были явлением скорее второстепенным. Но решение 1942 года использовать лагеря на оккупированных территориях Восточной Европе для «уничтожения трудом» заключенных-евреев независимо от их пола коренным образом изменило сложившийся к тому времени статус-кво. В Майданеке к весне 1943 года еврейские женщины составляли до одной трети от общего числа заключенных[1934]. В Освенциме соотношение женщин и мужчин среди заключенных составляло к концу 1943 года менее чем 1:2. Подавляющее большинство этих заключенных-женщин были еврейками [1935]. В Равенсбрюке женщины-заключенные первоначально почти не подвергались насилию со стороны эсэсовской лагерной администрации. Однако в Восточной Европе все выглядело по-иному. Как только женщины весной 1942 года ступили на территорию Освенцима, они столкнулись с ужасными условиями, губительным трудом и выходящим за все мыслимые рамки насилием. Это подтверждается официальной статистикой СС. В июле 1943 года потенциальная смертность в Освенциме среди зарегистрированных женщин-заключенных была более чем в 20 раз выше в сравнении с Равенсбрюком[1936]. И в 1942–1943 годах приблизительно 54 тысячи зарегистрированных женщин-заключенных погибли в Освенциме[1937].
Из всех женщин-заключенных наибольшая опасность грозила еврейским женщинам. В концентрационных лагерях Восточной Европы смертность среди
