фронтовое будущее. «К тому времени в лагере мы освоились, – позднее писал один заключенный-уголовник, – и могли бы спокойно дождаться там конца войны». Некоторых из них вскоре вернули в лагеря; другие пустились в бега или перешли к партизанам. Но большинство вступили в одно из самых зловещих формирований Третьего рейха, где грань между жертвой и преступником стиралась. Годами страдавшие как изгои в лагерях, эти люди сражались за нацистов и совершили ужасные преступления, одновременно подвергаясь насилию со стороны эсэсовцев. Дирлевангер всячески терроризировал своих подчиненных (Гиммлер одобрял применение «средневековых» методов в отношении «наших лагерных бездельников») и превратил бывших заключенных в пушечное мясо. Гиммлер считал, что, «принося в жертву преступные элементы», удастся спасти немало жизней «немецких ребят»[2645].
Одной из таких жертв был 35-летний Вильгельм К. из Мюнхена. Доведенный до нищеты, этот отец пятерых детей начал браконьерствовать, чтобы прокормить семью, и с 1942 года сидел в Дахау. Несмотря на сочувствие коммунистам и ненависть к эсэсовцам, он не мог не вступить летом 1944 года в формирование Дирлевангера. «Тебе и детям, – написал он жене в конце августа в переданном тайно письме, – нужны деньги, и сейчас другого выбора, кроме как вступить в их ряды, у меня нет, поэтому прошу тебя, милая, не сердись». Через несколько недель Вильгельм К. погиб в ходе операции по подавлению Варшавского восстания, во время которой формирование Дирлевангера (в этот период – полк) отличилось особой жестокостью[2646].
Осенью 1944 года в формировании Дирлевангера (с октября 1944 г. – бригада) появились первые политические заключенные. Отчаянно пытаясь укрепить обороноспособность рейха, Гиммлер решил задействовать для своих целей открытых врагов нацистского режима, таких как сидевшие в лагерях немецкие коммунисты. Этих узников заманивали в отряд Дирлевангера ложными посулами и сильнейшим давлением. Их оставшиеся за колючей проволокой товарищи по лагерю очень за них волновались. «Я едва не расплакался, увидев их в таком виде», – записал в своем дневнике Эдгар Купфер из Дахау после встречи с бывшими товарищами, обряженными в эсэсовскую форму с эмблемой «Тотенкопф». В середине ноября 1944 года почти 800 бывших заключенных прибыли в Словакию, чтобы влиться в соединение Дирлевангера. Многие из них при первой удобной возможности надеялись сбежать, и удалось им это даже быстрее, чем они рассчитывали. Примерно через месяц две трети этих новобранцев перешли на сторону Красной армии. На тот момент это был, пожалуй, самый масштабный случай дезертирства немцев за всю войну. Однако эйфория перебежчиков продлилась недолго – большинство беглых немецких антифашистов закончили жизнь в советских трудовых лагерях[2647].
Близкие контакты
24 мая 1944 года, сообщая генералам вермахта о депортации венгерских евреев в Германию, Гиммлер утверждал, что простые немцы ничего об этом не узнают. СС получили приказ изолировать этих заключенных наподобие невидимых рабов секретных подземных заводов. «Ни один из них, – заверял Гиммлер, – никогда не попадет в поле зрения немецкого народа»[2648]. Однако давняя поли тика СС по сокрытию концлагерей – никогда так и не ставшая стопроцентно успешной – в 1944 году уже не срабатывала из-за чудовищного прироста численности заключенных и количества лагерей-филиалов. Хотел того рейхсфюрер СС или нет, но созданная им концлагерная система плотно вплелась в ткань немецкого общества. В округе Линц, например, разрастание лагерного комплекса Маутхаузен в итоге привело к тому, что на каждые пять местных жителей приходился один заключенный[2649].
Близкие контакты неизбежно происходили при принудительном труде, когда множество узников лагерей оказывалось рядом с гражданским населением и работало под его руководством. Летом 1944 года в Доре на производстве ракет «Фау-2» трудилось 5 тысяч узников концлагерей и 3 тысячи немецких рабочих, многие из которых были местными жителями[2650]. Один из заключенных Доры, французский студент Ги Рауль-Дюваль, впоследствии попытался обобщить впечатление узников от этих немецких рабочих: «Были среди них и настоящие свиньи, и хорошие люди, но большинство составляли тупые мерзавцы, не злобные, а скорее агрессивные, измученные бесконечной войной… запуганные полицией и инженерами, измотанные, убежденные в неминуемом крахе Третьего рейха и тем не менее не смирившиеся с мыслью о неотвратимом крушении режима, а поэтому по инерции верившие в то, что им внушали нацисты»[2651].
Среди меньшинства местных немецких рабочих, названных Раулем-Дювалем «свиньями», наверняка были начальники, упивавшиеся своей властью. Им даже не требовалось поднимать на заключенных руку; для этого имелись капо. Тем не менее некоторые позволяли себе рукоприкладство, в первую очередь в строительных лагерях, где жизнь заключенных стоила особенно дешево. Иногда насилие перехлестывало через край, и издавались даже письменные запреты: если заключенные нарушали правила, следовало докладывать руководству, а не избивать их[2652]. Доносы эсэсовцам действительно поступали часто и могли привести к быстрому наказанию виновных, как в филиале Ганновер-Мисбург, где в начале 1945 года бельгийского и французского узников казнили после того, как один немецкий рабочий пожаловался лагерному надзирателю о том, что те, дескать, украли его бутерброд[2653].
Были среди немецких рабочих и такие, кто помогал заключенным (что, однако, не мешало им в других ситуациях вести себя куда более законопослушно), делясь с ними едой и прочими припасами[2654]. Некоторые немцы преследовали при этом личные интересы, наживаясь на сделках с доведенными до крайности заключенными[2655]. Другие были движимы искренней добротой. Жестокость лагерей заражала не всех, кто соприкасался с ней; одни рабочие со временем очерствели, другие, узнав отдельных заключенных поближе, напротив, смягчили к ним отношение[2656]. Некоторые даже пытались вступиться за заключенных, отвести при
