случае от них подозрения эсэсовцев. Когда в Освенциме охранники обвинили в саботаже еврейского заключенного, неправильно просверлившего отверстия в дорогостоящей металлической заготовке, в результате чего она оказалась «запорота», мастер-немец объяснил произошедшее случайной ошибкой обычно «надежного работника»[2657]. Пожалуй, самым известным и выдающимся в этом ряду был немецкий предприниматель Оскар Шиндлер, который помог спасти сотни жизней еврейских заключенных, улучшая условия их труда на своем заводе металлических изделий и боеприпасов. Он спасал их и от уничтожения, сначала в филиале Плашува лагере Заблоч (созданном на базе принадлежавшего ему завода), а затем, после перевода осенью 1944 года производства и, соответственно, многих заключенных в новый лагерь, уже там, в Брюннлице (ныне Брненец), бывшем частью комплекса Гросс-Розена, в Моравии[2658].
Но наряду с жестокостью и стремлением поддержать узников царили равнодушие и отчужденность. Собственно, именно они и были самой распространенной реакцией немецких рабочих. «На самом деле для гражданских лиц мы были и оставались неприкасаемыми», – признавался Примо Леви, рассказывая о контактах с немецкими рабочими в Моновице[2659]. Испытывая неловкость от близости заключенных, многие немцы делали вид, что не замечают изможденных созданий в уродливых арестантских робах в полоску. Они в буквальном смысле научились не видеть заключенных. Как-то раз Роберт Антельме подметал пол в канцелярии в Гандерсхайме, где работало много мужчин и женщин из местных. «Для них я был просто пустым местом», – писал он впоследствии. Когда Антельме однажды поднял с пола бумажку, валявшуюся рядом с одним из сидевших за столом мужчин, тот невольно отпрянул. «Немец дернул ногой, будто сгоняя во сне докучливую муху». А одна из женщин, случайно встретившись взглядом с Антельме, явно занервничала. «Я продолжал смотреть на нее, и это повергло ее в страшное смущение. Коснись я невзначай рукава ее блузки, ей стало бы дурно»[2660].
Подобные страхи подогревались впечатанными в мозги немцев предубеждениями по отношению к представителям враждебных народов в целом и к лагерным заключенным в частности. В глазах многих немецких рабочих вид обритых, изможденных болезнями заключенных лишь утверждал стереотипы, насаждавшиеся нацистской пропагандой. Масла в огонь подливало и лагерное начальство, предупреждая гражданское население о том, что на самом деле все узники – опасные преступники, а узницы – проститутки, страдающие венерическими заболеваниями[2661]. Культурные различия, проявлявшиеся также в том, что основная масса иностранных заключенных не знала немецкого языка, лишь усиливали подозрительность. Однако языковой барьер не был чем-то непреодолимым. На заводе резиновых изделий в Ганновере, где немецкие рабочие, изготавливая противогазы, трудились бок о бок с политзаключенными, точкой соприкосновения стала ненависть к диктаторам. «Hitler Schei?e [ «Гитлер – дерьмо»]», – говорили немцы. «Stalin Schei?e [ «Сталин – дерьмо»]», – отвечали им заключенные[2662].
Разумеется, любые подобные контакты строго запрещались. Начальство предупреждало сотрудников, что всякое общение с заключенными запрещено распоряжением самого Гиммлера. Все, кто нарушит упомянутое распоряжение, в итоге будут сами взяты под так называемый охранный арест[2663]. Эти угрозы, несомненно, носили преимущественно сдерживающий характер, но время от времени власти подкрепляли их делом: нескольких рабочих-немцев за разговоры с заключенными действительно подвергли аресту[2664]. Более строгому наказанию, включая содержание под стражей в гестаповских лагерях, подверглись немцы, тайно передававшие письма заключенных, еду и питье. Уже в феврале 1942 года комендант Заксенхаузена Ганс Лориц проинформировал своих офицеров, что недавно передал в гестапо группу гражданских лиц, виновных в подобных преступлениях. Остальные рабочие, утверждал Лориц, должны «
Но главным фактором все же было безразличие. Немецкие рабочие в своем большинстве вряд ли теряли сон из-за страданий узников концлагерей. Они привыкли к тому, что иностранцев эксплуатируют во благо германской экономики и заключенные – лишь последний отряд гораздо более многочисленной трудовой армии рабов Третьего рейха. Повсюду царили смерть и разрушения, вызванные бушевавшей войной, войной, в которой многие немцы ощущали себя жертвами, страдавшими от нормирования продуктов питания, постоянных бомбежек и гибели родных и близких на фронтах. У погруженных в свои проблемы немецких рабочих не оставалось времени на размышления о судьбе заключенных[2666]. То же самое можно сказать и о других простых немцах. «Насколько помню, я вообще об этом не задумывался, сколь бы прискорбным это ни казалось, – так после войны описывал свои чувства один немец, в ту пору молодой солдат, насмотревшийся вволю и на эсэсовцев, и на заключенных в Освенциме в конце 1944 года, – думал о том, что случится со мной, и никакого дела до других не было»[2667].
Лагеря и общество
Редль-Ципф был сонным городком в одной из горных долин Верхней Австрии, состоявшим из крестьянских хозяйств и уютных домиков с красивыми садами и огородами, затерявшимися среди раскидистых полей и лесистых гор. Осенью 1943 года безмятежную сельскую идиллию внезапно нарушил сооруженный неподалеку в горах полигон для испытания ракет «Фау-2». Туда доставили тяжелую технику и оборудование, были также возведены бетонные здания, проложены километры кабелей и рельсовых путей. Испытания ракетных двигателей сопровождались оглушительными взрывами. Затем в этих местах появились заключенные из учрежденного в окрестностях города нового лагерного филиала. Страдания узников было невозможно скрыть от местных жителей, нередко видевших, как тех колонной вели из лагеря, и горожане поговаривали о пытках и убийствах узников. Они узнавали об этом от инженеров, строителей, секретарей да и самих эсэсовцев, многие из которых квартировали у местных жителей. До самого лагеря было рукой подать: дети залезали на деревья и оттуда видели все, что делалось за ограждением. Короче говоря, как впоследствии признался один из жителей городка, «все местные
