В Германии концлагеря никогда не пользовались широкой известностью и поддержкой, ничего не изменилось и в конце правления нацистов. Многие немцы были искренне потрясены, впервые в жизни столкнувшись лицом к лицу с заключенными лагерей[2681]. Когда поражение Германии стало очевидным, подобная моральная озабоченность, вероятнее всего, подпитывалась опасениями, что победители будут мстить немцам. «Боже, помоги нам, избави нас от грядущего отмщения!» – восклицали осенью 1943 года немки при виде колонны изможденных украинских заключенных, которую гнали от железнодорожного вокзала Дахау в главный лагерь[2682]. Руководство СС хорошо знало о постоянной обеспокоенности немцев лагерями. Выступая 21 июня 1944 года перед генералами вермахта, Генрих Гиммлер признал, что рядовые немцы «очень часто» думали о лагерях и «сильно жалели» заключенных, а также допускали такие высказывания: «О, эти бедняги в концентрационных лагерях!»[2683]
Гиммлер и другие представители нацистской верхушки считали подобные критические взгляды крамольными. После неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года нацистская пропаганда во все горло вопила о якобы имевшихся у заговорщиков планах освобождения заключенных лагерей (в назидание туда бросили многих родственников заговорщиков, в том числе родных несостоявшегося убийцы Гитлера графа Штауффенберга)[2684]. Многие немецкие борцы Сопротивления, как явствует из их листовок и частной переписки, действительно ненавидели лагеря[2685]. Однако концлагеря возмущали не только немцев – противников Третьего рейха, но и некоторых ярых нацистов[2686].
Тогда почему эти опасения относительно лагерей не вылились в широкую поддержку заключенных? Главным фактором был и оставался, разумеется, страх, поскольку эсэсовцы открыто угрожали тем, кто пытался помочь узникам. Как и в случае с рабочими на заводах, власти свои угрозы иногда исполняли. Например, в Мюльдорфе в августе 1944 года местную жительницу арестовали за то, что она передала фрукты группе еврейских заключенных[2687]. Однако подобные случаи были редки. Годы нацистского правления превратили многих немцев в фаталистов. Охватившее бессилие выразили женщины, летом 1944 года заметившие, как охранники-эсэсовцы плетьми подгоняли измученных заключенных, шагавших строем из Штутгофа на работу. «Сочувствие – самое большее, на что мы оказались способны»[2688]. Потому отведенный в сторону взгляд мог свидетельствовать и о бессилии.
Другие настроения преобладали среди населения оккупированной нацистами Европы. Хотя и там доминировали равнодушие, страх и конформизм, фактов неповиновения было гораздо больше. Отнюдь не редкостью была решимость противостоять оккупантам, что приводило к однозначному восприятию заключенных: их считали жертвами общего врага, нуждавшимся в помощи. Иностранные рабочие, трудившиеся на немецких заводах и стройках, чаще, чем их немецкие коллеги, помогали узникам лагерей[2689]. Военнопленные, отлично знавшие, что означало попасть в лапы к нацистам, также оказывали им поддержку. Британские солдаты, содержавшиеся в лагере для военнопленных (учрежденном осенью 1943 года) близ Моновица, часто делились с заключенными концлагеря едой из посылок, поступавших им по линии Красного Креста. Немецкий еврей Фриц Пагель, немного говоривший по-английски, работал механиком вместе с группой британских солдат и регулярно получал еду от пленного британского артиллериста. Этот англичанин, подвергая себя серьезной опасности, даже написал письмо брату Пагеля в Лондон[2690].
Местные, те, кто жили по соседству с лагерями в странах оккупированной нацистами Европы, также проявляли больше мужества, чем немцы в самом Треть ем рейхе. Это ощутили все заключенные из строительных бригад, которых весной и летом 1944 года перебросили в филиалы лагерей, располагавшихся на территории оккупированных Франции и Бельгии (с целью создания стартовых площадок для немецких ракет). Несмотря на угрозы эсэсовцев, местные жители часто приносили узникам еду. Некоторые даже помогали беглым заключенным, предоставляя им одежду и кров. Герхард Маурер из ВФХА однажды пожаловался, что французское население оказывает беглецам «любую мыслимую поддержку». Заключенные-ветераны, наподобие 24- летнего свидетеля Иеговы Гельмута Кнёллера, были поражены щедростью местного населения в Западной Европе: «Мы, заключенные, прекрасно жили во Фландрии, это был лучший период за все время пребывания в неволе! Бельгийцы приносили нам
Враждебнее всего относились к концлагерям участники антигитлеровского движения Сопротивления в оккупированной Европе. В этом не было ничего удивительного, учитывая выдающуюся роль политического подполья, возникшего в лагерях в годы войны. Лагеря, как символы нацистского террора, часто осуждались в листовках и настенных надписях[2692]. В Вюгте (Нидерланды) местные жители даже якобы бросали камнями в эсэсовских охранников[2693]. Наибольшее значение имели систематические усилия, призванные помочь заключенным, напоминавшие деятельность активистов левого движения в Германии в 1933–1934 годах, прежде чем их организации были разгромлены. Польской Армии крайовой и другим организациям движения Сопротивления удавалось переправить заключенным Освенцима деньги, продукты питания, лекарства и одежду. «Спасибо вам за все. Лекарства – просто бесценный дар», – писал 19 ноября 1942 года польский заключенный членам местного подполья. Эсэсовцы были прекрасно осведомлены о деятельности борцов движения Сопротивления в окрестностях Освенцима. После первого побега заключенных, состоявшегося летом 1940 года, Рудольф Хёсс пожаловался начальству на отношение «польских фанатиков» к узникам лагеря, которые
