возможности побега, равно как и сокращение охраны из числа старых эсэсовцев. Как пояснял после удачного побега в июле 1944 года один польский заключенный, при виде недоукомплектованной лагерной охраны «я не мог все время не думать о побеге»[2955].
Обстоятельства побегов бывали самыми разными. Некоторые узники действовали силой – били охранников и даже убивали[2956]. Но чаще полагались на обман – залезали в выезжавшие за территорию лагеря грузовики или прятались в укромных местах, пока эсэсовцы не прекращали поиски. Иногда срабатывали трюки с переодеванием, в том числе и в эсэсовскую форму. Один такой побег состоялся в июне 1942 года в Освенциме. Прокравшись мимо охранников, четверо польских заключенных зашли на склад СС, взяли эсэсовскую форму и оружие, после чего укатили из лагеря на лимузине. Когда машину остановили на блокпосте, главарь беглецов, одетый в форму обершарфюрера СС, высунулся из окна и нетерпеливо махнул рукой часовым у шлагбаума. Те без слов пропустили машину. «Через несколько минут мы уже были в городе Освенцим», – вспоминал позднее один из беглецов. Когда начальник лагеря, Ганс Аумейер, понял, что беглецы обманули лагерную охрану, он, по словам руководителя освенцимского подполья Витольда Пилецки, «был в ярости и рвал на голове волосы»[2957].
В целом успех побега зависел от целого ряда факторов. Одним из главных была удача, а также связи на воле. Едва беглецы оказывались за территорией лагеря, им срочно требовались поддержка и помощь, и чем раньше, тем лучше. В оккупированной Европе беглецов укрывали у себя борцы местного движения Сопротивления. Многие из сбежавших сами вступали в его отряды. После побега из Освенцима Витольд Пилецки сражался в рядах повстанцев по время трагического Варшавского восстания 1944 года. Другие беглецы до самого конца войны прятались. Сбежав летом 1944 года из лагеря Моновиц с помощью подружки и одного гражданского подрядчика-немца, Булли Шотт переоделся в гражданскую одежду и переполненным ночным поездом добрался до своего родного города Берлина. Здесь он, как и несколько тысяч берлинских евреев, перешел на нелегальное положение. Старые друзья тайком переводили его из дома в дом, а также снабжали фальшивыми документами[2958].
Нескольким беглецам даже удалось перейти линию фронта. Среди них – Павел Стенькин, один из немногих, кто остался жив после попытки массового побега советских военнопленных из лагеря Освенцим-Бжезинка (Биркенау) в ноябре 1942 года. Стенькин вновь влился в ряды Красной армии и весной 1945 года освобождал Берлин[2959]. Еще одним был польский лейтенант Марцинек. В эсэсовской форме, с фальшивыми документами и пистолетом, он поездом и автомобилем добрался из Берлина до линии фронта в Нормандии, где 19 июля 1944 года под сильным артиллерийским огнем перешел на сторону англо-американских войск. Столь удачный побег организовал сопровождавший Марцинека немец по фамилии Шрек. К немалому удивлению англичан, Шрек был не узником, а эсэсовцем из Заксенхаузена. Вовлеченный в коррупционный скандал, он предпочел наказанию СС сдачу в плен[2960].
За побегами неизменно следовали поиски беглецов, и, хотя точное число избежавших поимки эсэсовцами и полицией установить невозможно, до последних месяцев войны шансы беглецов на успех были ничтожны. Так, с 1940 по 1945 год из Освенцима совершили побег 471 мужчин и женщин, из них не поймали 144 человека, и большинство из них дожили до конца войны. А вот 327 человек были пойманы и доставлены назад в лагерь, где их ждало драконовское наказание[2961].
Ответные меры СС
Несмотря на малочисленность удачных побегов из концлагерей, Генрих Гиммлер был обеспокоен. Стремясь обезопасить немецкое население, рейхсфюрер в 1943 году приказал своим подчиненным использовать для борьбы с побегами любые средства – от противопехотных мин до служебных собак, способных разорвать человека на куски. Кроме того, он потребовал, чтобы каждый лагерь докладывал о случаях побега лично ему[2962]. Опасаясь гнева Гиммлера, Рихард Глюкс – справлявшийся у подчиненных о побегах каждое утро – сделал борьбу с ними своей приоритетной задачей[2963]. Его отдел в ВФХА призывал лагерных эсэсовцев «никогда не доверять узникам» и как можно туже закручивать гайки[2964]. Хотя по уставу, прежде чем стрелять, часовой должен был крикнуть «Стой!», внутренние лагерные инструкции разрешали охране открывать огонь без предупреждения[2965]. Бдительных часовых, не допустивших побега, начальство поощряло увольнительными и другими наградами, а проштрафившихся наказывали [2966]. Эсэсовцы неизменно давали понять заключенным: любой, кто попытается бежать, жестоко поплатится.
Ключевым средством борьбы эсэсовцев с побегами было устрашение. Беглецов травили собаками, после чего их растерзанные тела – в соответствии с директивой Гиммлера – выставляли на всеобщее обозрение на плацу[2967]. Но чаще несчастных возвращали в лагерь живыми. Сначала эсэсовцы их пытали, чтобы выяснить, кто им помог бежать и как им удалось преодолеть заградительные сооружения[2968]. После допроса их подвергали публичному унижению, за которым следовало собственно наказание. Некоторые беглецы отделывались пятьюдесятью ударами плетью или переводом в штрафную роту (судя по всему, подобное «снисхождение» оказывалось тем, кто бежал, «повинуясь порыву»)[2969]. Большинство же расплачивалось за побег жизнью.
Иногда расправу вершили местные эсэсовцы[2970]. А время от времени пойманных беглецов казнили в соответствии с официальной процедурой: комендант лагеря делал формальный запрос и, получив от начальства ответ, приводил смертный приговор в исполнение[2971]. Начиная с 1942 года лагерное начальство привело в исполнение множество подобных ритуальных повешений, в духе самой первой лагерной казни заключенного Эмиля Баргацки летом 1938 года. Примером может служить и казнь узника-австрийца Ганса Бонаревица. Около полудня 22 июня 1942 года Бонаревиц бежал из Маутхаузена, спрятавшись в ящике на грузовике. Беглеца поймали уже через несколько
