ярость. Вместо того чтобы им сочувствовать, закричал Поль, его подчиненным надлежит научить заключенных аккуратнее носить одежду, а если они этому не научатся, то «при необходимости подкрепить урок хорошей поркой»[3110].
Страдания и отчаяние продолжали расшатывать и без того слабый моральный дух сообщества узников. Некоторые лагеря скатились до беспорядков, сопровождавшихся насилием. Изголодавшиеся заключенные устроили засаду на своих товарищей, которые несли еду в кухни и бараки, и отогнать нападавших удалось лишь дубинками и палками. Кое-кто не останавливался даже перед убийством, чтобы раздобыть хотя бы пригоршню еды. 17 апреля 1945 года в Эбензе группа заключенных убила только что прибывшего из другого филиала Маутхаузена 13-летнего мальчика из-за буханки хлеба[3111].
Этот мальчик был одним из десятков тысяч заключенных, погибших вскоре после депортации из другого лагеря. После ужаса поездов и пеших маршей прибытие на место назначения казалось облегчением[3112]. Но недолго. Эти новички, ослабленные мучительным переездом, без покровительства и связей на новом месте, оказывались в крайне уязвимом положении и сполна ощущали на себе всю силу эсэсовского террора. Именно так произошло со многими евреями, совершившими пеший переход из Либерозе в Заксенхаузен в феврале 1945 года. Некоторые из избежавших «отстрела евреев» в оставленном лагере и переживших «марш смерти», который многие из них прошагали, получив обморожения, босиком, нашли свою смерть в Заксенхаузене. В партии новоприбывших эсэсовцы провели массовую селекцию и убили примерно 400 человек. Еще больше бросили умирать от холода и голода в карантине. 12 февраля 1945 года Одд Нансен видел, как группа этих бедолаг копалась в мусорных баках и дралась за жалкие объедки. Немецкие капо тут же ударами отогнали их, но те, все в крови, походившие на скелеты, вскоре вновь принялись искать еду в отбросах.
Вернувшись в свой барак в Заксенхаузене, терзаемый от бессилия хоть чем-нибудь помочь этим несчастным, Нансен увидел свою жизнь в ином свете. Его земляки, норвежские заключенные, продолжали жить в относительном комфорте. У них было достаточно еды благодаря получаемым через Красный Крест посылкам, а также много сигарет, которые в лагере были своего рода неофициальной валютой. После приема пищи норвежцы садились почитать роман, болтали или играли в игры, и, как отметил Нансен, «гибель им не грозила». Некоторые норвежцы усмотрели в схватке евреев из Либерозе за объедки доказательство их аморальности. «Это не люди, а настоящие свиньи! – сказал один из них Нансену. – Я сам голодал, но никогда не опускался до того, чтобы есть всякую дрянь!»[3113]
Среди заключенных продолжало сохраняться глубочайшее неравенство, и их шансы на выживание были разными. То, что одним представлялось мерзкими объедками, другим, самым обездоленным, причем не только в Заксенхаузене, виделось вполне съедобным. Когда в январе 1945 года в Эбензе одного немецкого капо, объевшегося гуляшом, вырвало, изголодавшийся русский заключенный съел его блевотину [3114]. 21 марта 1945 года итог подобных крайних проявлений неравенства подвел Нико Рост, в ту пору капо в лазарете Дахау. Собирая списки заключенных, умерших в главном лагере, Нико отметил, что ни разу не было зафиксировано случаев смертей среди кухонного персонала, поскольку у этих людей еды хватало. Выжило и большинство немецких заключенных, добавил он, поскольку они занимали в лагере лучшие должности и получали самые хорошие пайки. Меньше смертей наблюдалось и в бараках чешских заключенных и священников, получавших продуктовые посылки с воли. «Но во всех других местах, – писал Рост, – одни лишь трупы, трупы и трупы»[3115].
Зоны смерти
Самыми страшными местами были специальные зоны для инвалидов в главных лагерях и некоторых филиалах, где несчастные обрекались на верную гибель[3116]. При их создании лагерное начальство опиралось на накопленный опыт: еще в начале Второй мировой войны, когда условия в лагерях значительно ухудшились, инвалидов и больных, дабы ускорить их смерть, стали изолировать в специальных зонах. С конца 1944 года эсэсовская верхушка активно проводила политику уничтожения лишениями как средство локального решения проблемы распространения эпидемий, не в последнюю очередь потому, что отправлять заключенных на смерть в Освенцим стало невозможно [3117].
Для несчастных, терзаемых диареей и лежавших в лужах мочи и экскрементов, отвели так называемые «дерьмовые бараки». Заключенных, заболевших тифом, содержали в «смертных бараках», иногда окруженных колючей проволокой, чтобы воспрепятствовать контактам с другими узниками лагеря. Были и «бараки для выздоравливающих», где походившие на скелеты узники «выздоравливали», лежа на нарах в неописуемой грязи. Кроме того, в лагерях были лазареты, подчас мало отличавшиеся от карантинов для умирающих. Тем не менее отчаявшиеся заключенные молили о приеме туда и порой умирали прямо у их входа[3118].
Крупнейшими зонами смерти являлись бывшие карантины главных лагерей, за 1944 год разросшиеся настолько стремительно, что тысячи новоприбывших приходилось временно размещать в палатках. Первоначально эсэсовцы использовали эти зоны как пересыльные лагеря, отправляя большинство заключенных в филиалы, где можно было эксплуатировать их рабский труд. Но со временем в карантине начали оставлять все больше инвалидов, и по мере роста численности заключенных и распространения болезней эти зоны обрели новые функции, став своего рода огромными отстойниками для больных и умирающих.
Одной из худших карантинных зон был «малый лагерь» в Бухенвальде, двумя годами ранее организованный в зданиях бывших конюшен без окон и отделенный от главного лагеря колючей проволокой. В начале апреля 1945 года там содержалось 80 тысяч заключенных. Многие из них совсем недавно поступили из эвакуированных лагерей и пребывали в состоянии крайнего истощения и шока. Страдания в соседнем главном лагере – паразиты, болезни и
