триумфом, поскольку устремления СС значительно превышали их возможности. Кирпичный завод стал циклопических масштабов бедствием, напоминавшим некоторые несуразные вследствие масштабности государственные проекты в СССР, осуществляемые в рамках системы ГУЛАГа. Решающий момент наступил уже в мае 1939 года во время первого пробного пуска, состоявшегося с нарушением графика – завод был пущен с задержкой в несколько месяцев. Офицеры СС недоверчиво взирали на то, как их тщеславные мечты в буквальном смысле превращались в пыль: кирпичи, едва выйдя из печей обжига, разваливались. Вследствие некомпетентности и спешки эсэсовские управители допустили массу примитивных ошибок. Они даже не потрудились проверить, подходила ли местная глина для использования в оборудовании для полусухого прессования. А она не годилась. Огромный кирпичный завод, унесший столько жизней, так и не произвел ни одного качественного кирпича[982].
Провал затеи с Ораниенбургом служил жутким доказательством некомпетентности СС. Они так и не сумели запустить производство на большом, высокотехнологичном предприятии[983]. Реакция Освальда Поля говорила сама за себя. Вместо того чтобы охладить пыл эсэсовцев, он принялся всеми способами продвигать производство брака в Ораниенбурге. Дескать, нас ничто не остановит – все равно победим. Ради спасения собственной репутации Поль тем летом 1939 года действовал без особых раздумий и, рассчитывая обвести Гиммлера вокруг пальца, не докладывал рейхсфюреру СС об истинных масштабах катастрофы. В поисках козлов отпущения он избавился от одной частной строительной фирмы-подрядчика и от горемыки исполнительного директора DESt. Поль вручил контроль DESt тем, кто был помоложе и имел некоторый опыт управления современным предприятием, тем, кто соединил в себе приспособленчество, энергичность и профессионализм с приверженностью нацистской идеологии. И вскоре заключенные уже сносили то, что с таким трудом еще совсем недавно возводили в Ораниенбурге, – печи обжига, другое оборудование, ломали бетонные стены. Эта объемная программа потребовала новых затрат на уже другое оборудование: более надежные установки влажно-теплового прессования глины. Конечно же все это потребовало колоссальных затрат, как материальных, так и людских, однако эсэсовцев это не тревожило. В 1940 году, когда производство удалось перезапустить хоть и с потерей мощности, завод произвел всего 3 миллиона кирпичей, причем львиная их доля требовалась для производства работ в самом лагере и на заводе. И хотя производство в последующие годы возросло, объем его был весьма далек от первоначально запланированных показателей[984]. Однако эсэсовцы вышли сухими из воды, поскольку их управленцы упрямо цеплялись за веру в то, что осуществимы любые, пусть даже самые фантастические и чреватые огромными человеческими жертвами планы, было бы только желание.
Болезни и смерть
Концентрационные лагеря к концу 1930-х годов еще не успели превратиться в полноценные фабрики умерщвления людей. Условия жизни были переносимы для большинства заключенных, а систематическое массовое истребление пока что не стояло на повестке дня СС. В результате большая часть заключенных выживала, по крайней мере в тот период. Это распространялось прежде всего на женщин-заключенных, из которых в конце 1930-х годов погибли лишь немногие[985]. Хотя для мужчин перспективы были куда менее оптимистичны, значительное большинство их также выжило. Правда, смерть уже не была исключением, но и правилом пока что не стала. Из в общей сложности более чем 50 тысяч заключенных-мужчин – узников концентрационных лагерей на период с января 1938 и по август 1939 года – погибло 2268 человек. Несмотря на все лагерные тяготы того периода, возможность выжить была и оставалась вполне реальной[986].
Однако в конце 1930-х годов заключенных в концентрационных лагерях умирало больше, чем в середине 1930-х годов, в особенности в период начиная с лета 1938 и по весну 1939 года. До некоторой степени это отразило общий рост численности заключенных в то время. Но уровень смертности повышался намного быстрее, чем численность заключенных. В Дахау, например, средняя численность заключенных в конце 1930-х годов удвоилась, в то время как число смертей увеличилось в 10 раз[987]. Тому было несколько причин. Ежедневный принудительный труд стал более губительным, чем прежде, как мы уже видели на примере большинства заключенных, занятых на тяжелых строительных работах. В то же время условия жизни ухудшились вследствие скученности узников. Другим решающим фактором было плохое медицинское обслуживание для больных и травмированных заключенных, что также представляло собой один из немаловажных факторов в лагерной повседневности, требующий более тщательного дальнейшего изучения.
Лагерная эсэсовская администрация, как правило, пренебрегала таким показателем, как здоровье заключенных, основной упор делая на охране, системе наказаний и работе. В отсутствие внятных директив сверху медицинская инфраструктура выглядела в разных лагерях по-разному. И хотя число лазаретов в конце 1930-х годов возросло, а их техническая оснащенность улучшилась наряду с увеличением числа койко-мест (Заксенхаузен даже обзавелся операционной и рентгенкабинетом), качество медицинского обслуживания все еще оставалось на крайне низком уровне [988].
Самую большую угрозу представляли лагерные охранники. Основной принцип СС состоял в том, что больные узники считались еще более опасными врагами. Охранники изначально недоверчиво относились к таким заключенным, подозревая их в симуляции болезней и стремлении любой ценой увильнуть от работы для получения профилактической медицинской помощи. Когда кто-то из заключенных Дахау обратился однажды к лагерфюреру Герману Барановски за разрешением пойти к врачу, это было в 1937 году, он разразился возмущенной тирадой: «Ну-ну! В войну [в Первую мировую войну] люди топали несколько часов, держа свои кишки в руках! Вы должны приучить себя преодолевать боль! И я за этим прослежу! Отказ!»[989] А эсэсовские врачи, в свою очередь, активно искали якобы симулянтов, следуя указаниям Теодора Эйке. «Заключенные,
