Киноязык имеет свои нормы. Неправильное пользование этими нормами производит впечатление комичного. Когда в АРК’е[382] показывают феерию, постановки 1914 года, или «Северное сияние»[383], то публика хохочет бескорыстно и неудержимо.
Юмор Китона кинематографичен. С одной стороны, он пародиен. Пародирует эпохальные ленты типа «Нетерпимость», «Рождение наций». Смешное находится не в ленте, а
ГОЛОС ИЗ-ЗА СЦЕНАРИЕВ
Трудно говорить со сценаристами. Сам понимаешь, что положение их отчаянное.
Бракуют их три, непохожих друг на друга инстанции. Они отвечают не только за себя, но и за место, в котором сценарий находится.
Правда, есть новые веяния. Но знаете ли вы, что такое свет потухших звезд?
Потушена в небе какая-нибудь несчастная звезда, а свет от нее все еще идет годами, десятилетиями на землю.
Так происходит в кинематографии.
Сценаристы говорят: «Было задание „деревенская фильма“, „восточная фильма“, сейчас — „историческая“».
А кино — дело долгое, нужно пригнать сценарий, подобрать режиссера, поставить декорации, иногда устроить экспедицию. Проходит больше полугодия. Звезда задания уже потухла, а лучи и разные партизанские ленты все поступают и поступают.
Разогнавшиеся сценаристы не могут остановить свои хлопающие вафельницы и продолжают писать.
Художественные бюро бракуют сценарии пачками, и много еще можно сказать не смешного.
В чем же дело?
Прежде всего в художественной честности. Нужно понять, что в искусстве нет приказаний, что слишком буквальное исполнение приказаний всегда было одной из форм саботажа.
Нужно перестать подслушивать вздохи ГПП.
Сценарии должны быть написаны по социальному заказу, а не для воображаемого заказчика.
Тогда у нас пройдет полоса сезонных сценариев, тогда сценарист не будет стрелять сценариями, как дробью, в расчете, что авось один попадет.
Я и несколько моих товарищей, горько упрекаемые кинематографистами за то, что мы «больны литературой», читаем сценарии сотнями.
В мозгах начинает образовываться какая-то корка или арка.
Мы больны литературой не больше, чем трамвай электричеством.
Да, нужно говорить от первого лица.
Я берусь поделиться с товарищами сценаристами опытом, принесенным мною из моего ремесла.
Я беру сценарий, читаю его и спрашиваю себя: «В чем здесь изобретение, в чем здесь выдумка, за что нам предлагают заплатить деньги? Есть ли новый характер героя, дана ли другая развязка, возможность применения нового материала?»
Обычно сейчас передо мною сценарий исторический. Я читаю про Анну Ивановну, про Анну Леопольдовну, про Ляпунова. Все это мне известно из выписок из книг (по тарифу нужно платить 75 коп. штука).
Если сценарий деревенский, то я читаю по порядку о кулаках, середняках, бедняках и обо всем том, о чем гораздо лучше пишут в газетах.
Сейчас во всех сценариях по крепостному праву секут. Сечение это для зрителя не неожиданно и очень подозрительно идеологически.
Изображение садизма на сцене и есть садизм.
Я не верю, что голые спины женщин в рубцах нужны для агитации. Сценарии воют однообразно и однообразней, чем волчьи стаи.
«Ты не смог изобразить ее красивой и нарисовал ее разукрашенной», — так сказал один учитель художнику, изобразившему богато наряженную Елену. Дело было в Греции.
А у нас я вижу то же неумение и замену работы сценариста пользованием всяким материалом. Они хотят продать антикварную лавку. Так
