– Там был новый гость, замечательный скрипач, вам непременно нужно с ним познакомиться.
И вот на одном из следующих вечеров новый гость тоже присутствовал. Ребман сразу обратил на него внимание из-за формы головы, одна из тех типично «русских голов», которые через несколько лет можно было увидеть на обложках иллюстрированных журналов по всему миру – с фамилиями знаменитых генералов под ними: выдающиеся вперед скулы, короткий широкий нос и челюсти, которыми можно разгрызать гальку.
«И этот тип прекрасно играет на скрипке? – подумал Ребман. – У него же руки, как у каменщика. К тому же он еще и революционер, как говорил Арнольд».
– И он вращается в благородных кругах?
На это Арнольд вслух рассмеялся:
– Так ведь все же здесь симпатизируют его идеям. Разве вы этого до сих пор не заметили?
– И что, он что-то может, я имею в виду, как скрипач?
– Сейчас услышите.
Он действительно кое-что может, этот Михаил Ильич. Он играет, как состоявшийся музыкант, как Арнольд на органе. Он играет весь вечер или в сопровождении Арнольда, или соло. Это настоящий концерт – лучше не бывает.
Перед тем как они разошлись, Ребман спросил, какой у него инструмент и можно ли на него взглянуть.
– Конечно, – ответил Михаил Ильич, – и протянул ему золото-коричневый корпус: стан, как у девушки, а звук, как у серебряного колокольчика. – Что скажете?
– Итальянец, это точно! – отозвался Ребман. – Не могу сразу назвать мастера, так как еще не держал в руках ни одного инструмента.
Он заглянул внутрь с видом знатока. На этикетке прочел:
– «Hieronimus Amati, filius Nicolae, fecit anno…» Год изготовления неразборчиво… Ага, вот, значит, как!
Михаил Ильич с гордостью подтвердил:
– Да-да, я купил ее на первые свои сэкономленные деньги – за восемьсот рублей!
– Это дешево, – заметил Ребман.
– Нет, просто даром, – прокаркал хриплым голосом Арнольд. – В таком прекрасном состоянии, ни одного дефекта, ничего.
Пока подошел трамвай, они еще немного поболтали.
– Вы уже давно в России? – спросил Михаил Ильич Ребмана.
– Двадцать месяцев.
– И так хорошо говорите по-русски? Вы, должно быть, очень прилежно учили язык!
– Не так чтобы очень. Я, честно говоря, и не учу вовсе, а, скорее, все вбираю через уши.
– Да уж, – заметил Арнольд, – он ведь лучший слушатель в мире! Вы об этом не знали?
– Я бы хотел так знать немецкий, как вы русский, – снова вернулся к теме языка Михаил Ильич.
– Немецкий? – удивился Ребман – Но ведь он под запретом!
– Да, но только для бараньих голов, которые полагают, что запретом можно все решить. Дух ведь не запретишь. А немецкий язык – это же носитель духа, не так ли?
И тут он сказал по-немецки:
– Петр Иванович, если хотите, учите меня немецкому, а я вас – русскому. Согласны?
– Конечно, согласен. Но…
– О, только если у вас есть время!
– Да время-то у меня есть, но не хотелось бы снова выступать в роли учителя.
– Это вовсе и не нужно, – говорит Михаил Ильич, – мы просто будем болтать о том о сем: раз по-немецки, потом то же по-русски. Как нынче вечером. Можем и музицировать, если хотите. И потом скажете мне, подходит ли вам такой стиль занятий.
Ребман, конечно же, согласился. Этот вечер подарил ему единственного друга, который у него был в России.
Глава 2
Ребман вот уже три месяца в Москве, но все еще без постоянной работы и какой-либо перспективы получить место. «Да, конечно, люди нужны, – отвечают каждый раз, когда напомнишь о себе, – но вы ведь даже и пишущей машинкой не владеете. И вашего русского для работы недостаточно. Будет трудно».
И барону Кноопу они напомнили о своем деле. Да, он не забыл, был ответ пасторше по телефону, конечно же, не забыл, и непременно даст знать, когда хоть что-нибудь прояснится.
Приближается весна. Уже начались разговоры о летних каникулах. А на работу ни намека.
– Наберитесь терпения, – говорит ему за штопкой пасторша, когда Ребман сидит с кислой миной, – потерпите еще, и деньги придут, как по почте. Знаете что? Уже самое время поехать посмотреть дачу, объявлений множество. После обеда как раз и отправимся.
И при этой оказии снова становится ясно, что пасторша, а по-русски Нина Федоровна, крепко держит в руках вожжи семейной кибитки. Она дирижирует всем, все распределяет, обо всем заботится. Хозяин приходит домой, только чтобы поесть и поспать, да еще в субботу ночью, когда готовит проповедь. Иногда Ребман, уже давно лежа в кровати, слышит из своей комнаты, как пастор тихонько открывает двери в кабинет и проскальзывает внутрь. День и ночь пастор в разъездах, собирает деньги на реформатскую школу, на детский приют, на немецких военнопленных, которые в его лице имеют верного заступника.
После обеда Нина Федоровна и Ребман отправляются с Николаевского вокзала на поиски дачи. Загородные дома широко разбросаны вокруг Москвы. Они принадлежат зажиточным горожанам, которые там проводят лето или сдают дома внаем, если сами уезжают за границу, в Крым или Финляндию.
– До войны, – говорит Нина Федоровна, – мы почти всегда выезжали на море, но только на Балтийское. Теперь, когда семья увеличилась и требования у всех возросли, а дети, окончив начальную школу, перешли в гимназию, на подобный шик уже не хватает средств. Но ведь на даче тоже замечательно!
– И как долго мы там пробудем? – полюбопытствовал Ребман, когда они сидели в поезде.
– Все лето, пока продлятся каникулы.
– Каникулы – все лето?
– Ну да, у нас ведь школы на все лето закрываются, учебный год начинается лишь в октябре.
– Скажете тоже! А церковь?
Нина Федоровна смотрит на своего подопечного со стороны. Она, конечно, сразу сообразила, куда он клонит:
– В церкви каникул не бывает, особенно в такие времена, как нынче. Следовательно, у органиста тоже! Для этого и существует железная дорога, чтоб в воскресенье утром отправиться в Москву и потом вернуться обратно. А ваш обед мы подогреем. Кроме того, мы надеемся, что работы не придется ждать настолько долго, что вы совсем разучитесь что-либо делать. Вы ведь того же мнения?
Ребман ответил, что для него это слишком серьезный вопрос:
– Я уже совсем измучился: только и жду, чтобы снова начать работать, я же хочу продвигаться вперед, а не катиться назад!
Они едут по заснеженной местности. Прекрасный теплый мартовский день, всего только десять градусов ниже нуля. Ребман снимает меховую шапку и расстегивает пальто, когда они выходят из поезда на станции Болшево. И хотя Нина Федоровна, грозя пальцем, советует ему быть осторожным и подумать о своих уже однажды пострадавших от мороза ушах, Ребман только смеется:
– Разве вы не видите, что у меня пот течет по лицу? Тепло ведь, прямо как на сенокосе!
На вокзальчике они справились о дороге: далеко ли будет до той и вот до этой дачи?
Станционный смотритель хорошо осведомлен и дает
