– Ага. Вот-вот. А я иму, так, мол, и так – генерал и губернатор тутошний приехали. Как это, собачья морда, местов нету?! А он тут хихикает так мерзко… – Артемка продемонстрировал, как именно, – и отвечает. Мол, коли это наш наиглавнейший начальник с походов вернулси, так пущай к себе домой и едет. А в заведении ныне местов нету и не пре-д-видится. Прикажете пороть, ваше превосходительство?
Таким вот, необычным и весьма забавным, образом я узнал, что теперь у меня есть в Томске свой дом.
Пороть мы, конечно, никого не стали. Очень уж заторопились обратно по Миллионной, через Ушайку на Почтамтскую и наискосок через Соборную площадь, мимо губернского присутствия к красному, кирпичному резному теремку. Двухэтажному, но, благодаря высокой, в русском стиле, крыше, выглядевшему выше расположенного рядом Томского губернского правления. Яркому пятну на фоне блеклых, пыльных, окрестных строений. К моему дому.
Потом уже, много позже, говорили, что выбранный мною архитектурный стиль не сочетается с тяжеловесным классицизмом здания администрации. Что имитация терема – это бельмо на глазу стремящегося к европейской просвещенности города. Плевать. Чтоб они понимали! Мой дом получился… теплым, как могут быть теплыми только деревянные, любовно украшенные прихотливой резьбой, русские хоромы.
Мне тыкали пафосной вычурностью и желанием выделиться. Я соглашался. Это действительно так, чего же спорить? На тысячи верст окрест не было ничего подобного, и любой сибиряк, хоть краем уха слышавший о чудаке-губернаторе, сразу узнает место моего постоянного жительства!
В Томске уже был Дом коменданта – блеклое непритязательное строение, в котором жил один из первых комендантов города, Томас де Вильнев. Теперь будет Дом губернатора – пышущее кирпичным жаром вычурное, ажурное строение. Дом Германа Лерхе…
Это очень важно – хоть иногда, хоть раз в несколько лет, почувствовать себя счастливым. Целиком и полностью. Добрее тогда человек становится и уравновешеннее. А один раз изведав это близкое к эйфории чувство, будет всю жизнь пытаться повторить опыт. Стремящийся же к счастью человек злобным негодяем стать уже вряд ли сможет. Слишком уж это направления противоположные…
Не стану описывать процесс моего знакомства с домом. Долго это и слова трудно подобрать. А когда, уже в сумерках, приехал Гинтар с каким-то молодым господином – так и вообще…
– Ваше превосходительство, Герман, – хриплым от волнения голосом воскликнул старый слуга по-немецки и потянулся к предательски увлажнившимся глазам. – Это сын моей несчастной сестры, Повилас Раудис. Я писал вам о нем…
– Да-да, конечно, – сгорая от стыда, бросился я жать руку старому прибалту. Его письмо я так и не удосужился прочесть.
– У вас превосходный дом, ваше превосходительство, – забавно коверкая окончания немецких слов, поклонился племянник Гинтара.
– Недостает еще мебели и прислуги, – проворчал будущий банкир. На русском, в этот раз. – Прошу простить, мой господин. Слишком много дел…
– О! Ты прекрасно постарался, старый друг! Это… это удивительный подарок. Я безмерно тебе благодарен…
Потом был поздний ужин на троих. И пусть мебели и правда оказалось маловато, а искусство моего неведомого повара не дотягивало до изысков асташевского, зато это была первая тихая семейная трапеза за черт знает сколько лет. Что-то из полузабытого, выдавленного заимствованными воспоминаниями этого моего тела, детства. Нечто этакое, заставившее Герочку растроганно вздыхать в дебрях оккупированного мной мозга.
Все когда-нибудь кончается. Когда седой прибалт стал рассказывать о строительстве доходных домов и последних томских новостях, кончилось и очарование семейных посиделок. Ну, уж такой он человек – прагматичный и неторопливый. Дал мне время осознать, что все, долгая и трудная экспедиция на дикий Алтай завершена. И тут же перешел к делам.
А я слушал размеренные речи Гинтара и думал о том, что время течет между пальцев, день сменяет ночь, за месяцем – месяц, за годом – год. Летят столетия, а люди остаются прежними. Все так же, как в далекой, оставшейся в другой эпохе и другом мире, юности, остается легкий горьковатый привкус неоцененного героизма. Вот он я, люди, прошел сто дорог, вымок под ста дождями и повстречал тысячи интереснейших людей. Пережил целую кучу приключений и даже сочинил уже выражение лица – мудрое и немного загадочное, соответствующее торжественной встрече меня благодарным человечеством… А оно, вдруг ставшее неблагодарным, равнодушным, жило все это время без меня, и ведь прекрасно себя чувствовало. Что-то происходило, что-то строило или ломало, торговало и сплетничало, суетилось. Без меня и не замечая моего отсутствия. И теперь, когда я все-таки вернулся, оказалось, что все изменилось. Мир изменился. Я изменился. Мой любимый город изменился. Не стал чужим – нет! Просто – другим, неузнаваемым, новым…
Из трех одновременно заложенных зданий достроили лишь одно – мое. В доходном доме для чиновников в самом разгаре внутренняя отделка, а третий – на Монастырской – едва-едва подвели под крышу и застеклили окна. Мастеров не хватало…
Прибывшие на плотах из Кузнецка мастеровые с Томского завода за считаные дни отстроили себе бараки на границе города у Иркутского тракта. Прямо в ста саженях от размеченной под новую пересыльную тюрьму площадке. Теперь жгут из хвороста костры и копают землю. Выигравшие конкурс на поставку материалов купцы начали подвозить кирпич и лес.
Утвердили проект Физико-технологических лабораторий. Магистрат выделил участок примерно в том месте, где в мое время стоял один из корпусов Томского университета, вдоль Большой Садовой. Но строительство должно было начаться не раньше весны. Надворный советник Менделеев приходил к Гинтару просить деньги на съем нескольких усадеб под размещение прибывающих в губернскую столицу ученых, но тот отказал. Отговорился, что, дескать, не было распоряжений губернатора… Директор-распорядитель Фонда не смог объяснить, как же Павел Иванович выкрутился…
Недавно в Томск вернулся Цибульский. Наверное, в первый раз, после принятия наследства, не скрываясь. Въехал прямо через заставу на Иркутском тракте, на тройке с бубенцами. И поселился в доме своего умершего тестя. То ли у судебных исправников что-то в голове замкнуло от этакого нахальства, то ли еще что, но никто золотопромышленника идти арестовывать и не подумал. А тот, между тем, начал оплачивать векселя. И почти все долги уже закрыл, кроме тех, что предъявлял Иосиф Левицкий. Акцизный надзиратель было к Захарию Михайловичу поверенного отправил, так Цибульский велел того на порог не пускать…
Закончилась вражда между Осипом Адамовским и объединенными в «Комиссионерство» сибирскими пароходчиками. Поляк продал принадлежащие ему корабли с баржами и убыл в неизвестном направлении. И оказанная мне услуга не помогла. Так что теперь во всем регионе, по большому счету, две крупные транспортные компании – пароходства Тюфина и Тецкова.
И тот и другой сделали летом существенные пожертвования в городскую казну на устройство новой мостовой, а потом, совершенно для всех неожиданно, городской голова отправился в Тюмень к
