– Петр Георгиевич особенно подчеркнул, – глядя мне прямо в глаза, четко выговорил дядя Карл, – что ты, Герман, мог бы до десятой части этих средств истратить по своему усмотрению.
Логично. Сильно сомневаюсь, что разрешение честно украсть десять процентов – это инициатива самого принца. Но то, что часть денег неминуемо будет разворована – это как пить дать! Так почему бы сразу не определить пределы допустимой наглости?! Тем более что у дяди Карла тоже есть семья и его дети тоже хотят кушать мороженое, а жена любит одеваться красиво.
Быстро договорились. Карл Васильевич признал, что двадцати тысяч ему будет вполне достаточно. И в случае проявления какого-либо интереса со стороны какого-нибудь излишне ретивого столичного чиновника к судьбе бедных датских беженцев дядя должен был немедленно мне телеграфировать.
С государственной принадлежностью дело оказалось немного сложнее. В Императорском рескрипте говорилось о «дозволении селиться на свободных землях Империи в Западносибирском генерал-губернаторстве» и больше ни о чем. Простор, так сказать, для толкований. Могут ли подданные датского или любого иного европейского короля иметь в собственности земли в Российской Империи? Герочка утверждал, что Закон этого прямо не запрещает. Но 20 апреля 1843 года Министерство государственных имуществ издало Указ «Об организации переселения в связи с освоением сибирских земель». Новоселам должна была выдаваться безвозмездная ссуда – деньгами, орудиями труда и скотом, предоставляться восьмилетняя льгота от податей и повинностей. С добровольцев слагались недоимки по прежнему месту жительства. На семью должно было выделяться по пятнадцати десятин земли. И этот Указ так никто и не отменил.
Однако в документе говорится о государственных крестьянах! И никакие оговорки не пройдут. Все прочие – тоже имели право селиться в Сибири, но ни о какой помощи не могло быть и речи, не говоря уж о бесплатном выделении участков.
И что самое забавное – в сословном или, даже скорее – кастовом русском обществе нельзя было огульно приписать всех беженцев к так называемым государственным крестьянам. Хотя бы уже потому, что это в первую очередь припишет несколько десятков тысяч разных людей к одному сословию. Соответственно – крестьянскому. Что может создать некоторые трудности в том случае, если будущие жители моей губернии решат заняться чем-то иным, отличным от земледелия или животноводства.
Требовался документ, определяющий статус и всех беженцев сразу, и каждой семье в отдельности. Чтоб дворяне, буде такие в этой армии найдутся, оставались дворянами, мещане – мещанами, а крестьяне – крестьянами. Причем такая бумага должна появиться до того, как нога первого из колонистов шагнет с трапа датского парохода на землю Империи. Иначе неприятностей не избежать.
Пришлось нам с дядей несколько часов убить на составление прожекта. И только потом, проголодавшись, отобедав, вернувшись и доделав работу, мы могли перейти к обсуждению последнего моего вопроса.
Списка добровольных переселенцев не существовало. В канцелярии принца не нашлось даже сведений о точном числе намеревающихся покинуть оккупированные пруссами и австрийцами датские территории. Однако Карл Васильевич был вынужден признать, что информацию о профессиональных навыках этих людей я просто обязан был иметь. Сколько земли нужно для желающих заняться крестьянским трудом? На места в каких предприятиях могут рассчитывать заводские рабочие и мастеровые? Найдется ли применение знаний для людей, потрудившихся получить высшее образование? Чем может помочь губернское правление лицам, изъявившим намерение продолжить скандинавские традиции предпринимательства? У нас не было ответов на эти вопросы.
Я легко, с точностью до сотни человек, мог написать, списки требующихся специальностей. Мог привести данные по пустующим землям сельхозназначения. Готов был, через свой новый банк, кредитовать датчан для открытия торговли с Китаем. Да только одно обстоятельство меня останавливало. Эти люди, в их понимании, не переселялись куда-то. Они бежали откуда-то! Поверьте – это не одно и то же!
На десерт у дяди было послание из Копенгагена, от потенциального переселенца, господина Магнуса Бурмейстера, адресованное принцу Ольденбургскому, но попавшее в итоге на стол начальника его высочества канцелярии. Дядя вручил открытый конверт мне напоследок, перед самым прощанием. С улыбкой и пожеланием, прочитав письмо, насладиться подарком Святого Провидения в полной мере. Дело в том, что этот самый Магнус Бурмейстер оказался судостроителем в пятом поколении. Он тщательнейшим образом изучил всю доступную в Европе информацию о сибирских реках и в донесении принцу изложил свои соображения по поводу строительства пароходной верфи на Оби.
Все расчеты отчаянный кораблестроитель делал в датских ригсдалерах и основываясь на европейских ценах. Было невероятно интересно понять, сколько это будет в рублях и как отличается стоимость того же пригодного для постройки судов леса в маленькой полуостровной стране и у меня в губернии. Потому, от дворца Ольденбургского не сразу отправился домой. Заехал прежде на Биржу узнать курс датской валюты.
Удивился. Оказалось, один ригсдалер – это три четверти серебряного рубля. Потом, уже дома, сел пересчитывать.
Тецков, помнится, говорил, что стосильный пароход, постройку которого отказался оплачивать Юзеф Адамовский, обошелся комиссионерству в пятьдесят с хвостиком тысяч. У Магнуса себестоимость такого же корабля оценивалась в сорок пять. Ну, или в шестьдесят тысяч ригсдалеров, если хотите. Это при условии, что машину доставят из Европы, а дерево на корпус не превысит в стоимости скандинавские пределы. Наивный. Бревна в Сибири раза в три дешевле обойдутся, а вот машина – по меньшей мере в два раза дороже станет. Весь вечер пытался исправить допущенные Бурмейстером ошибки. И в итоге пришел к выводу, что охотно вложусь в Томскую верфь капиталом. При одновременном сооружении двух судов сразу Магнус был намерен спускать на воду не меньше шести штук в год. Что должно давать не менее сорока тысяч рублей прибыли. Мелочь, конечно. Но меня больше интересовало насыщение моих рек кораблями, чем лишняя копейка в кармане.
Сел писать Магнусу. И, еще не накарябав ни единого слова, задумался: на каком языке наивный судостроитель сможет прочесть мое послание? На французском? Что-то сильно сомневаюсь, что датчанин знаком с ним. На немецком? Мне представлялось неправильным отсылать в Данию сообщение на языке их победителей. Решил использовать русский. А потом попросить Якобсона или его дочь перевести.
Ни о каких ценах говорить не стал. Приедет – сам увидит. Выразил свою поддержку его будущему начинанию. Намекнул на возможность финансового участия. Порекомендовал сразу, еще на Родине, озадачиться формированием полного штата будущей верфи. Посетовал на отсутствие в Сибири безработных столяров или плотников.
А еще, порекомендовал начать изучение русского. Объяснил это предрассудками коренных жителей востока России. Мол, никто не станет иметь дела с человеком,
