Елена выслушала его молча.
— Да, любила, — сказала она тихо, — но как любят несчастные!
Осмонд приблизился к ней; лицо его несколько оживилось.
— Дайте мне вашу руку, Елена, — сказал он, — в знак прощания. Увидимся ли мы когда-нибудь?
— Если не здесь, так на небе, — ответила Елена.
Она встала и медленно подала Осмонду руку… он поцеловал ее.
— Прощайте! — сказал он, выходя. — Прощайте!..
Я замолчал, увидев, что в фойе Оперы никого не осталось, кроме меня и моего друга.
— Четвертый акт начинается, — сказал я Гастону. — После я доскажу тебе эту печальную историю.
— Сейчас, расскажи сейчас, — попросил меня Гастон, — какое мне дело до четвертого акта!
— Ах, вандал! Ты приехал из Мексики и смеешь говорить так о четвертом акте «Гугенотов»! К счастью, мы здесь одни; если бы наши общие друзья слышали твои слова, несчастный, твоя репутация погибла бы навсегда… Мне очень хочется послушать четвертый акт, и потому я тебя оставляю.
— Где же мы увидимся?
— Здесь, в антракте.
— Ступай же слушать «Гугенотов», а я пойду любоваться ею и жалеть о ней.
Четвертый акт «Гугенотов» закончился. Я отправился в фойе, чтобы продолжить разговор с Гастоном. Он уже ждал меня в условленном месте.
— Вот и ты, — сказал он, — а я боялся, что не придешь. Ах, друг, как она была печальна и как страдала в продолжение этого четвертого акта! Я не спускал с нее глаз: она еще больше побледнела, хоть это казалось невозможным. Она, кажется, болезненно дрожала всем телом, руки ее были сложены, как будто для молитвы.
— Пойдем сядем, — сказал я Гастону. — На чем я остановился?
— Осмонд простился с графиней.
— Да, да. Елена осталась одна, оперлась на каминную полку и не плакала, но была страшно бледна. Кто посмотрел бы на нее внимательнее, тот понял бы, какая великая грусть скрывается под этой бледностью и как обманчиво ее наружное спокойствие. Она подождала, пока стих шум шагов молодого человека; тут она осмотрелась взглядом беспокойным и отчаянным и, закрыв лицо руками, горько зарыдала. Теперь, когда она осталась одна, силы и мужество изменили ей. Это уже не была та спокойная и решительная женщина, которая ни одним словом не высказала своего волнения, которую поддерживали неизменная мысль о долге и чистота совести. То была несчастная молодая женщина, слабая и страждущая, убитая горем и слезами. Она упала в кресло.
— Боже! Боже мой! — прошептала она. Потом наклонилась, взяла на руки ребенка, который все еще играл на ковре, и со слезами посмотрела на него. — Бедняжка! — сказала она, прижимая его к груди. — Ты одна моя радость, одно мое утешение, одно мое счастье! Покойся в объятиях матери! Подними на нее чистые и светлые глаза свои! Ты один можешь дать ей силу жить и страдать. Да, милое и невинное создание, протяни к ней свои ручонки; она поцелует их и на своих руках поднимет к небу во время молитвы… Дитя мое, минутой раньше ты придавал мне мужества — теперь даешь силы покориться судьбе. Теперь в тебе одном — моя опора, моя жизнь.
В эту минуту приехал генерал.
— Ты одна, Елена? — спросил он.
Звуки его голоса заставили графиню вздрогнуть, но она провела рукой по глазам, и слезы ее тотчас высохли.
— Я думал, что найду здесь Осмонда, — сказал генерал.
— Он был тут, но уехал.
— А не говорил, приедет ли опять?
— Кажется, нет.
— Мне нужно видеть его, — произнес генерал с досадой, — разве он не мог подождать?
Он позвонил. Вошел лакей.
— Ступай к графу де Сериньи, — приказал генерал, — и попроси его сейчас же явиться ко мне. Если не застанешь дома, так вели сказать ему, что я жду его завтра, не позже восьми часов.
Генерал сел в кресло, посидел так несколько минут, встал, подошел к жене и нежно взял ее за руку.
— Прости меня, дитя мое, — сказал он, — я все еще занят предлинной и прескучной работой, которую необходимо закончить.
Он поцеловал ее в лоб.
— Лоб у тебя горит, Елена, а руки холодны как лед; ты сегодня нездорова.
На лице генерала отразилось беспокойство.
— Да, мне что-то нездоровится.
— У тебя лихорадка.
Елена быстро отдернула руку.
— Лихорадка!.. Нет!.. Не может быть!.. Пустяки, мне уже лучше.
— Хорошо, — сказал генерал и, взяв том «Военного зрителя», принялся читать его с величайшим вниманием.
Елена медленно опустила голову на грудь; ее светло-русые волосы смешались с волосами ее сына.
Нужно ли говорить, что тот вечер показался бедной Елене чрезвычайно длинным. Генерал, по своему обыкновению, заснул над «Военным зрителем». Сериньи не приехал в тот вечер, а на другой день явился раньше восьми часов, но не видел Елены и уехал, не дождавшись завтрака. Вечером, часов в семь, он прибыл опять.
— Генерал, — сказал он, — я расстаюсь с вами.
— Что такое?
— Я видел сегодня военного министра и выпросил у него разрешение отправиться в Африку, в экспедицию, которая сейчас готовится.
Договаривая эту фразу, Осмонд посмотрел на Елену. В его взгляде читалось: «Видите, я сдержал слово».
Елена опустила глаза: по щекам ее скатились две слезы, она не смела взглянуть на Осмонда, чувствуя, что вся дрожит.
«Хорошо, — подумала она, — вот благородная и великая душа».
— А! Вы едете в Африку! — сказал генерал. — Браво! Понимаю, друг мой, как прискорбно вам, в ваши лета, сложив руки и не вынимая шпаги, служить на парижской мостовой, подобно этим будуарным воинам, которые надевают мундир только тогда, когда едут на придворный бал… Хвалю вас, поезжайте в экспедицию и вернитесь к нам с наградой, с чином.
— Постараюсь, — сдавленным голосом произнес Осмонд, силясь улыбнуться.
— Если вам понадобится что-нибудь, так напишите мне — я переговорю с министром, он старый мой товарищ, и мы довольно близки с ним.
Осмонд не отвечал, он смотрел на Елену. Она отвернула голову, желая скрыть слезы. Осмонд не видел, но угадал их.
Бедная Елена! Силы изменяли ей.
— Когда вы уезжаете? — спросил генерал.
— Завтра.
— Это не помешает вам сегодня поехать с нами в Оперу?
Осмонд не мог скрыть невольного волнения — он вовсе не ожидал такого предложения от генерала и прошептал несколько несвязных слов.
— Мы по крайней мере проведем последний вечер вместе.
— Благодарю… генерал… но…
— Я не принимаю извинений… Не правда ли, Елена, он должен ехать с нами?
Что ответит Елена? Вот чего ждал Осмонд. О, если она попросит его поехать в театр, он поедет с радостью, с восторгом! Он уезжает завтра, зачем
