Но русский студент в России работает, а вне дома — нет.
Мы убежали из России и думали унести с собой культуру.
Оказывается, что это так же невозможно, как увезти с собой солнечный свет в бутылке.
Эмиграция идейно не удалась.
Интеллигенция сама по себе не способна ни создавать, ни хранить культуру.
Конечно, мы жили за границей, и не так плохо.
Но хлеб, который я ел, был отравлен.
Он лишил меня самоуверенности.
Немецкая марка падала.
Всякое зарегистрированное издательство платило в типографию векселями, написанными в марках. Векселя учитывались частным банком и потом переучитывались государственным.
Наступал срок платежа.
Обычно к этому времени марка падала настолько, что приходилось платить десятую часть цены.
Бывали случаи, что издание целой толстой книги обходилось в четыре доллара.
Кто же платил на самом деле?
«Рабочие и беднейшие крестьяне», — сказал мне без улыбки один содержатель конторы. Платил рабочий, и страдал золотой фонд Германии.
Русское издательство в Берлине возникло как результат падения марки.
И хотя в Берлине было 36 русских издательств, все они вместе не выглядели величественно.
Это хорошо, что издавались книги, но эту работу не нужно переоценивать.
Русская наука, литература, театр за русским рубежом не живут.
Я ел отравленный хлеб изгнания.
Жил случаем и в конечном счете на немецкий счет, все это лишает человека самоуверенности.
Дорогой фэкс, я постарел.
Не приходится бояться общественного мнения, каждый из нас умел проходить через воющую толпу.
Милый фэксик, вы не знаете, как это бывает иногда физически трудно.
Был еще до войны раз доклад футуристов у медичек.
Ругали футуристы и Бога, и вселенную, но вдруг Крученых сказал что-то, и не грубо, — про Короленко.
Взбунтовались тут медички.
Еле ушел от них Крученых, отбиваясь калошами.
Но это не доказательство, что надо молчать и притворяться, что все благополучно.
Ничего не благополучно.
Ни одной этажерки на месте нельзя оставить.
А главное — нужно переоценить роль интеллигенции.
Нет интеллигенции, и вероятно, и не было.
Толстой, Гоголь, Блок со статьями — все это было вне литературного фонда.
Литераторы, воспитавшие нас, маленькие литераторы с большими традициями, еще могли что-то делать дома, опираясь на настоящее мастерство других не признанных ими людей, цепляясь за них, как собаки за брюки прохожего.
А за границей все оказались компанией балалаечников.
Запад гниет или нет, я не знаю.
Запад крепкий, вероятно, в нем люди умеют хранить свои вещи и вещи других, там культ сохранения.
Там берегут шляпу и штаны.
А там нет воздушных людей нашей складки — интеллигентной.
А вы, мои милые, не исправитесь. Вы не умеете замечать поражения. Стоя вверх ногами, вы оправляете галстук и сохраняете полную стыдливость. Что же касается того моего непочтительного замечания, что герои русской литературы — пробники, то я на этом чрезвычайно настаиваю.
РЕВОЛЮЦИЯ ФАКТА
ГАМБУРГСКИЙ СЧЕТ
Гамбургский счет — чрезвычайно важное понятие.
Все борцы, когда борются, жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренера.
Раз в году в гамбургском трактире собираются борцы.
Они борются при закрытых дверях и завешанных окнах.
Долго, некрасиво и тяжело.
Здесь устанавливаются истинные классы борцов, — чтобы не исхалтуриться.
Гамбургский счет необходим в литературе.
По гамбургскому счету — Серафимовича и Вересаева нет.
Они не доезжают до города.
В Гамбурге — Булгаков у ковра.
Бабель — легковес.
Горький — сомнителен (часто не в форме).
Хлебников был чемпион.
ЗАПИСНАЯ КНИЖКА
КАКУЮ ЛИТЕРАТУРУ СЧИТАЛ НАСТОЯЩЕЙ А. ПУШКИН
«Современник»Это был журнал, издаваемый Пушкиным и руганный Булгариным в «Северной пчеле». Приведу заглавия некоторых статей или наиболее характерные фразы: «В других современных журналах излишне хвалят друзей редакторов» (№ 213).
«Ни Шиллер, ни Гёте не участвовали в мелкой вражде писак и не держались партий». «Пусть уверяют — пушкинский период кончился». «Упадок таланта Пушкина» (№ 216). «Я сердит на Пушкина» (№ 146). В общем Булгарин не травил Пушкина. Он только давал ему руководящие замечания.
«Современник» почти не печатал сюжетную прозу. За первый год в нем напечатаны: «Коляска» Гоголя и «Нос» Гоголя. Вторая вещь — с оговоркой.
Зато напечатаны «Путешествия в Арзрум», «Разбор сочинения Георгия Конисского» (с включением крупных цитат из трудов этого архиепископа).
Ряд статей, письма из Парижа, записки Н. Дуровой, статья о теории вероятности, статья о партизанской войне, исторические анекдоты, перевод приключения мальчика, взятого в плен индейцами, путешествие по Москве.
Романов, конечно, нет. Но есть статья: «Как пишутся у нас романы» (с подписью Ф. С.).
Это явление не объясняется тем, что в это время у нас не было вообще прозы, или тем, что публика прозой не интересовалась. Наоборот. Из статьи Гоголя в том же «Современнике» мы узнаем: «…Распространилось в большой степени чтение романов, холодных, скучных повестей, и оказалось очень явно всеобщее равнодушие к поэзии» («О движении журнальной литературы», «Современник», № 1, стр. 218).
Но половина журнала из стихов.
«Современник» был журнал изобретательский. Он искал перехода к новой прозе, к установке на материал.
Нельзя даже сказать, что прозаические документальные отрывки, даваемые в «Современнике», тематически были другие, чем тогдашняя сюжетная проза. Скорее они тематически с ней совпадали и ее предупреждали.
Например, цитаты из Георгия Конисского с его описанием казни над казаками почти текстуально совпадают с «Тарасом Бульбой» Гоголя.
Здесь была борьба между «подробностями» и генерализацией, между романом и фактом. Тогда она сгущалась резко. Вот цитаты из № 3 «Современника»:
«Пишите просто собственные записки, не гоняясь за фантазией и не называя их романом; тогда ваша книга будет иметь интерес всякой летописи, и произойдет еще та выгода, что вас будут читать люди не с намерением читать роман, ибо такое расположение духа в читателе гибельно для всего того, что вы почитаете лучшим в своем сочинении! Не обманывайтесь даже успехами: читатели ищут в наших романах намеков на собственные имена, когда не ищут романа…»[311]
Тиражи наших журналовТираж «Литературной газеты» был «едва сто» (Барсуков, кн. III, стр. 14)[312]. В этом журнале писал Пушкин.
Но тираж «Телескопа», в котором писал Белинский, был так низок, что издатель сознательно взорвал журнал, напечатав в 15-й книжке «Философическое письмо» Чаадаева.
Журнал «Европеец» с именами Жуковского, Языкова, Боратынского и Пушкина имел пятьдесят подписчиков.
Но «Современник» достиг до пятисот подписчиков. «Библиотека для чтения» имела успех, что, конечно, не может быть ей поставлено в укор.
«Миргород» и «Арабески» не разошлись.
О БулгаринеМы знаем его по борьбе с Пушкиным, по борьбе с аристократией,
