Бобби открывает дверцу, чтобы помочь ей сесть.
На заднем сиденье уже сидит некий молодой человек — и Энджи вдруг узнает одного из той странной троицы, что проскакала когда-то мимо нее верхом на совершенно неправдоподобной лошади. Он улыбается, но молчит.
— Знакомься, это Колин, — говорит Бобби, устраиваясь рядом с ней. — А Финна ты уже знаешь.
— Она так и не догадалась? — спрашивает Финн, заводя мотор.
— Нет, — отвечает Бобби. — Не думаю.
Молодой человек по имени Колин улыбается.
— «Алеф» — это аппроксимация всей матрицы, — говорит он, — что-то вроде модели киберпространства…
— Да, я знаю. — Энджи поворачивается к Бобби. — Ну? Ты пообещал, что назовешь причину того, «Когда Все Изменилось». Почему это произошло. Так как?
Финн смеется — очень странный звук.
— Дело не в том, почему это произошло, дамочка. Скорее, в том, что произошло. Помнишь, Бригитта как-то говорила тебе, что был еще и другой? Помнишь? Ну это и есть «что», а это «что» и есть «почему».
— Прекрасно помню. Она сказала, что, когда матрица наконец познала себя, откуда-то взялся этот «другой»…
— Туда мы сегодня и направляемся, — начинает Бобби, обнимая ее за плечи. — Это не очень далеко, но…
— Это иначе, — вмешивается Финн, — это по-настоящему иначе.
— Но что это?
— Увидишь, — говорит Колин, смахивая со лба прядь каштановых волос — жест школьника в какой-нибудь древней пьесе. — Когда матрица обрела разум, она одновременно осознала присутствие другой матрицы, другого разума.
— Не понимаю, — говорит Энджи. — Если киберпространство состоит из общей суммы всех данных в человеческой системе…
— Вот-вот, — говорит Финн, сворачивая на пустую прямую автостраду, — но ведь о человеческой никто и не говорит, понимаешь?
— Другой был в совсем ином месте, — говорит Бобби.
— В системе Центавра, — вносит свою лепту Колин.
Может, это они так шутят над ней? Очередной розыгрыш Бобби?
— Довольно сложно объяснить, почему, встретив этого другого, матрица раскололась на все эти колдовские духи, вуду и прочее дерьмо, — говорит Финн, — но, когда мы туда прибудем, кое-какое представление ты получишь…
— На мой взгляд, — добавляет Колин, — так просто куда забавнее…
— Вы правду мне говорите?
— Долетим за нью-йоркскую минуту, — говорит Финн. — Без дураков.
ТРИЛОГИЯ МОСТА
Будущее? Фантастика? НЕТ!
Альтернативное настоящее.
Будущее, которое уже началось…
Виртуальный свет
(роман)
Стильный футуристический триллер, открывающий вторую трилогию Гибсона — «трилогию Моста».
Разрушительное землетрясение, разделяющее Калифорнию на Северную и Южную. Вырождение экосферы, делящее всех людей на аллергиков и «приспособившихся». Разлом проходит не только по планете, но и внутри общества, внутри человеческих отношений, внутри самого человека.
События этого романа разворачиваются в начале следующего века в Сан-Франциско. Девушка-мотокурьер Шеветта крадёт у неприятного встречного странные очки. Главного героя, молодого охранника, Райделла нанимают, чтобы вернуть очки, являющиеся носителем важной информации, но он влюбляется в объект своей охоты. Корпорации и хакеры активно «корректируют» события, естественно, в противоположных направлениях.
Глава 1
Пламенеющая плоть исполиновКурьер прислонился лбом к слоеному пирогу стекла, аргона и ударопрочного пластика. Над окраинами города висит боевой вертолет — узкая хищная оса, высматривающая добычу, цепкие лапки тесно прижимают к груди гладкий черный кокон, набитый десятками смертей.
Несколькими часами раньше на один из северных пригородов обрушились ракеты, семьдесят три убитых, никакая группа не взяла еще на себя ответственность. Но здесь, где пламенеющей плотью исполинов плывут зеркальные зиккураты Ласаро Карденаса,[114] все кошмары ночи остаются снаружи, на ждущих своего часа avenidas[115] — обыденные заботы, мир, что пребудет.
По милости заоконного воздуха каждый источник света окружен ореолом, желтушным посередине, тускло-коричневым — ближе к краю. Тонкие, почти невесомые хлопья сухого фекального снега, прилетающие с городских отстойников, запорошили око ночи.
Крепко зажмуриться, сосредоточиться на еле слышном шипении кондиционера. Так можно перенестись в Токио, представить себе, что этот номер расположен в одном из новых корпусов старой гостиницы «Империал». Увидеть себя на улицах Тиодаку, услышать шелест поездов, пролетающих по эстакаде, прямо над головой. Узкий переулок, цепочка красных бумажных фонариков.
Курьер открыл глаза.
Мехико, снова Мехико.
На кофейном столике аккуратно выстроились восемь пустых пластиковых бутылочек: «Возвращение лосося», название японской водки раздражает даже сильнее, чем прилипчивый, ничем не смоешь и не заешь, привкус.
Нежно-бежевым фризом застыли на экране девочки. Ждут приказа. Курьер берет дистанционный пульт; высокие, острые скулы девочек приходят в движение, поворачиваются где-то в его черепе, чуть позади глаз. Мальчики, неизменно проникающие в своих напарниц сзади, щеголяют черными лайковыми перчатками. Славянские лица непрошено вызывают осколки детских воспоминаний: вонь масляно-черного канала, стальной грохот раскачивающегося на рельсах поезда, высокие потолки старой квартиры, окна, выходящие в зимний, промерзший парк.
Вокруг трудолюбиво совокупляющихся русских — рамка из двадцати восьми периферийных кадров. Курьер мельком видит, как выносят трупы с дочерна прокопченной грузовой палубы азиатского парома.
Он откупоривает еще одну маленькую, на один стакан, бутылочку.
Теперь девочки отсасывают у своих высокомерных, самопоглощенных дружков, запрокинутые головы двигаются в едином ритме, словно части хорошо смазанного механизма. Ракурсы съемки приводят на память самозабвенный пыл раннего советского кино.
Взгляд курьера натыкается на метеосводку NHK. По Канзасу движется фронт низкого давления. На исламском канале раз за разом с жутковатой монотонностью повторяется нечто вроде сложного, угловатого орнамента — имя Господа во фрактальной каллиграфии.
Курьер пьет водку.
И смотрит телевизор.
Чуть заполночь, на перекрестке Ливерпульской и Флорентийской, курьер смотрит с заднего сиденья белой «Лады» на Сона Роса. Нанопористый швейцарский респиратор неприятно трет его свежевыбритый подбородок.
Губы и ноздри прохожих укрыты фильтрами. В честь Дня Мертвых некоторые маски украшены серебряными бусинками, они похожи на ухмыляющиеся пасти сахарных голов. Производители всех респираторов дают одни и те же неопределенные обещания насчет защиты от вироидов. Неубедительно, но все же успокаивает.
Курьер хотел отвлечься от рутины, от одинаковости, возможно — найти что-нибудь красивое или хотя бы достойное мимолетного интереса, но здесь были только маски и уличные огни, и прежний, неизбывный страх.
Из-за поворота, с авениды Чапультепек, выползает допотопный американский автомобиль, из-под полуоторванного бампера вырываются густые клубы выхлопа. Зеркальное покрытие, укутывающее весь, за исключением ветрового стекла, корпус, растрескалось и покрыто пылью, сквозь него проглядывает темно-коричневая скорлупа эпоксидной обмазки. Ветровое стекло, черное и блестящее, непроницаемое, как лужица пролитой на бумагу туши, напоминает курьеру смертоносный кокон боевого вертолета. Беспредметный прежде страх конденсируется вокруг «Кадиллака», этого карнавального урода, допотопного (ну надо же — двигатель внутреннего сгорания!) чудища, одетого в грязный, клочкастый серебряный балахон. Кто позволил ему отравлять своей вонью и так непереносимый воздух?
Кто скрывается внутри, за черным ветровым стеклом?
Он смотрит вслед нелепой таратайке. Его пробирает дрожь.
— Эта машина…
Подавшись помимо собственной воли
