Вот, вывеска «КОФЕИН» чернеет зловещими славянскими буквами.
— Он получил утку в лицо, — шепчет Кейс, проходя мимо входа.
«Кофеин» напоминает не кофейню, а скорее бар с высокими креслами; в Сиэтле, где Кейс начинала работать в области дизайна для скейтбордистов, кафе выглядели, помнится, примерно так же, только вместо кресел там были диваны «Гудвил».
Заведение забито до отказа.
Играя мигалкой, пролетает еще одна немаркированная полицейская машина, пятая или шестая за день. И все новенькие, блестящие, дорогие.
Утиное заклинание почему-то не срабатывает.
— Перешагни свой страх, — пробует она заклинание Магды, которому та научилась в группе психологической поддержки.
Тоже не помогает.
— Да наплевать!
Старая проверенная мантра оказывается более действенной. Кейс решительно заходит в кафе.
Уютное переполненное помещение. Медь и полированное дерево.
Все столики заняты — кроме одного, окруженного парой гигантских пустых кресел. А рядом с этим столиком стоит несомненная рыба: крупная скульптура с чешуей, сделанной из фунтовых кофейных банок «Медалья д’Оро», похожих на те, что использовал Василий Кандинский. Здесь они составлены в манере, больше напоминающей Фрэнка Гери.
Кейс пересекает зал слишком быстро и не успевает прочитать лицо толпы, но чувствует на себе множество изучающих взглядов. Подойдя к рыбе, она усаживается в одно из кресел.
Официант материализуется рядом практически мгновенно — молодой, симпатичный, с перекинутой через руку белой салфеткой. Он явно не рад ее присутствию; отрывисто произносит что-то по-русски — с интонацией скорее утверждения, чем вопроса.
— Извините, — отвечает Кейс, — я говорю только по-английски. У меня здесь назначена встреча с другом. Можете принести мне кофе?
Как только она начинает говорить, его поведение меняется. Причем явно не из любви к английскому языку.
— Да-да, конечно. Американо?
Она кивает, догадавшись, что итальянский является рабочим языком здешних кофеен, и вопрос относится к типу напитка, а не к ее национальности.
— Да, пожалуйста.
Официант испаряется, и Кейс наконец-то оглядывает толпу. Да, будь у них на одежде ярлыки, ей бы пришлось несладко. Сплошные «Прада» и «Гуччи», чересчур яркие, по-цыгански демонстративные по сравнению с Лондоном и Нью-Йорком. Почти Лос-Анджелес, думает она. Если не считать двух девушек-готок в черных парчовых хламидах, да собравшегося уходить юноши в безукоризненном панк-рокерском наряде, это заведение напоминает улицу Родео-драйв с аномальным переизбытком славянских скул.
Но женщина, которая только что вошла… она одета во все тускло-серое. Светлая кожа, темные глаза, волосы на прямой пробор, не по моде длинные. Белое лицо с угловатыми и в то же время мягкими чертами. Лицо, затмевающее все вокруг.
Пальцы Кейс до боли вцепляются в подлокотники.
— Вы та, которая пишет письма? — Низкий, исключительно внятный голос с легким акцентом. Как бы долетающий издалека.
Кейс начинает вставать, однако незнакомка жестом останавливает ее и усаживается в другое кресло.
— Стелла Волкова. — Она протягивает руку.
— Кейс Поллард. — Кейс отвечает на рукопожатие. Значит, это и есть автор? Значит, ее зовут Стелла? Разве Стелла — русское имя?
Стелла Волкова сжимает ее руку, потом отпускает.
— Вы первая.
— Первая? — Кейс чувствует, что ее глаза вот-вот вывалятся из орбит.
Официант ставит на стол две чашки, наливает кофе из фарфорового кофейника.
— Здесь делают очень хороший кофе. Когда я была ребенком, только номенклатура могла пить хороший кофе. И он был хуже, чем этот. Вам с сахаром? Со сливками?
Не доверяя своим рукам, Кейс качает головой.
— Я тоже пью только черный. — Стелла поднимает чашку, вдыхает аромат, делает маленький глоток. Говорит что-то одобрительное по-русски. — Вам нравится Москва? Были здесь раньше?
— Нет, ни разу, — отвечает Кейс. — Все так необычно.
— Думаю, для нас тоже. Каждый день что-то новое, необычное.
Серьезное лицо, широко раскрытые глаза.
— Почему здесь так много полицейских машин? — спрашивает Кейс, только чтобы не допустить молчания, которое, она боится, может ее убить. Задать следующий вопрос. — Они проезжают очень быстро, но без сирен.
— Полицейские машины?
— Немаркированные, с голубыми мигалками.
— О нет! Это не полицейские. Это машины важных людей, богатых людей. Или тех, кто на них работает. Они купили разрешение, могут не подчиняться правилам движения. Мигалки — предупреждение другим, знак вежливости. Вам это странно, да?
Мне все странно, думает Кейс. Или ничего.
— Стелла, можно вас спросить?
— Да?
— Это вы автор фрагментов?
Стелла склоняет голову набок:
— Я близнецы.
Если она сейчас раздвоится, то Кейс даже глазом не моргнет.
— У меня сестра, она художница. А я только распространитель. Я нахожу аудиторию. Конечно, не такой уж большой талант, я знаю.
— Боже мой, — говорит Кейс, которая не верит в Бога. — Значит, это действительно правда.
Глаза Стеллы распахиваются еще шире:
— Да, правда. Моя сестра Нора — она художница.
Кейс чувствует, что опять начинает тормозить. Следующий вопрос. Что угодно.
— Это русские имена? Стелла и Нора?
— Наша мать была большой поклонницей вашей литературы. Особенно Уильямса и Джойса.
— Уильямс?
— Теннесси Уильямс.
Ну да, Стелла. И Нора[266].
— Мой отец жил в Теннесси, — говорит Кейс, чувствуя себя марионеткой, которую дергают за ниточку.
— Вы писали, что он умер, когда упали башни.
— Да, пропал без вести.
— Наши родители погибли. От взрыва, в Ленинграде. Я и моя сестра, и наша мать, мы все жили в Париже. Нора изучала кинематографию, конечно. А я бизнес. Наш отец не хотел, чтобы мы были в России. Слишком опасно. Он работал у своего брата, нашего дяди, который стал очень влиятельным человеком. В Париже он сказал: мы должны быть готовы, что никогда не вернемся назад. Но умерла его мать, наша бабушка, и мы приехали на похороны. Всего на три дня. — Огромные черные глаза внимательно смотрят на Кейс. — Бомба была привязана к дереву. Ее взорвали по радио, когда мы вышли из подъезда, все одетые в черное, для похорон. Наши родители погибли мгновенно, им повезло. Нора была тяжело ранена. Очень тяжело. У меня только вывихи — челюсть, плечо. И много мелких царапин.
— Мне очень жаль…
— Да. — Стелла кивает, словно в подтверждение чего-то. — С тех пор мы живем в Москве. Мой дядя здесь часто бывает, а Норе сейчас нужно много разных вещей. Кто ваши друзья?
— Простите?
— Вы писали, что следите за работой Норы со своими друзьями. И с большим увлечением. — Улыбка пробивается сквозь бледное спокойствие Стеллы, как чудо. Вернее, это даже не спокойствие, думает Кейс, а чуткая, настороженная неподвижность. Не шевелись, и они нас не заметят. — Кто такой Морис? Очень красивое имя.
— Он работает в банке, в Гонконге. Англичанин. Мы с ним не встречались, но я знаю,
