— Очень мало. Я знаю, что вы были нездоровы.
Он отошёл от двери.
— Замечаете вы во мне что-нибудь?
Джин подняла глаза и выдержала его взгляд; потом он отвёл его.
— Ничего. Выглядите вы совершенно здоровым.
— Я здоров. Садитесь, пожалуйста.
— Благодарю вас.
Джин села.
— Правильно, — сказал он. — Следите за мной хорошенько.
Джин смотрела себе под ноги. У Ферза вырвалась какая-то пародия на смех.
— Я вижу, вы никогда не страдали душевной болезнью. Если бы болели, знали бы, что каждый за тобой следит и ты сам тоже следишь за каждым. А сейчас мне пора вниз. Au revoir[100].
Он быстро повернулся и вышел, захлопнув за собой дверь. Джин сидела не шевелясь: она ждала, что дверь сейчас опять распахнётся. У неё было такое ощущение, как будто всю её натёрли шерстью. Тело покалывало, словно девушка села слишком близко к огню. Ферз не появлялся. Джин встала и подошла к двери. Заперто. Она стояла и раздумывала. Позволять? Постучать, чтоб услышала горничная? Решив не делать ни того, ни другого, девушка отошла к окну и стала наблюдать за улицей: Динни скоро вернётся, отсюда можно её окликнуть. Джин хладнокровно обдумывала сцену, в которой ей только что пришлось участвовать. Ферз запер её, чтоб никто не помешал ему первым увидеть жену. Он никому не доверяет — вполне понятно! Её юный, строгий разум начинал смутно понимать, каково человеку, когда в нём все видят помешанного. Бедняга! Джин прикинула, можно ли вылезти из окна незамеченной, решила, что нельзя, и стала вновь смотреть на угол улицы, из-за которого должна была появиться помощь. И вдруг без всякой причины вздрогнула, — встреча с Ферзом не прошла даром. О, эти глаза! Как страшно, наверно, быть его женой! Джин распахнула окно и высунулась наружу…
XV
Увидев Джин в окне, Динни и её дядя замерли на пороге.
— Я заперта в гостиной, — невозмутимо объявила Джин. — Постарайтесь меня выпустить.
Эдриен отвёл племянницу к машине:
— Останься здесь, Динни. Я пришлю Джин к тебе. Не надо устраивать из этого спектакль.
— Будьте осторожны, дядя. У меня такое чувство, словно вы Даниил во…
Тускло улыбнувшись, Эдриен позвонил. Дверь открыл сам Ферз:
— А, Черрел! Входите.
Эдриен подал руку. Её не приняли.
— Мне здесь вряд ли обрадуются, — сказал Ферз.
— Но, дорогой мой…
— Да, вряд ли. Но я должен увидеться с Дианой. И пусть мне лучше никто не мешает — ни вы, Черрел, ни другие.
— Кто об этом говорит! Вы не возражаете, если я вызову юную Джин Тесбери? Динни ждёт её в автомобиле.
— Я запер её. Вот ключ. Уберите её, — угрюмо сказал Ферз и ушёл в столовую.
Эдриен отпер гостиную. Джин стояла на пороге.
— Ступайте к Динни и увезите её. Я справлюсь. Надеюсь, всё обошлось по-хорошему?
— Меня только заперли.
— Передайте Динни, — продолжал Эдриен, — что Хилери почти наверное сможет приютить вас. Отправляйтесь к нему; тогда я буду знать, где вас искать в случае необходимости. А вы не из трусливых, юная леди!
— Пустяки! До свидания!
Джин сбежала вниз по лестнице. Эдриен услышал, как захлопнулась входная дверь, и неторопливо спустился в столовую. Ферз стоял у окна, наблюдая за отъездом девушек. Он круто повернулся, как человек, привыкший, что за ним следят. Изменился он мало: похудел, осунулся, волосы поседели чуть больше — вот и всё. Одет, как всегда, опрятно, держится подтянуто, только глаза… О, эти глаза!
— Конечно, — с жутким спокойствием начал. Ферз, — вы не можете не жалеть меня, но предпочли бы видеть меня мёртвым. Кто бы не предпочёл! Человек не должен терять рассудок! Но не надейтесь напрасно, Черрел, сейчас я вполне здоров.
Здоров ли? Судя по виду — да. Но какое напряжение он способен вынести?
Ферз заговорил снова:
— Вы все рассчитывали, что я окончательно свихнулся. Однако месяца три назад я начал поправляться. Как только заметил это, стал скрывать. Те, кто за нами смотрят, — он произнёс эти слова с предельной горечью, хотят таких доказательств нашей нормальности, что мы никогда бы не выздоравливали, если бы всё зависело только от них. Это, видите ли, не в их интересах.
Горящие глаза Ферза, устремлённые на Эдриена, казалось, добавили: "И не в её, и не в твоих".
— Так вот, я все скрывал. У меня хватило силы воли скрывать все в течение трёх месяцев и оставаться там, хотя я был уже в здравом уме. Только в последнюю неделю я показал им, что отвечаю за себя. Но они выжидают куда больше недели, прежде чем сообщить об этом домой. Я не хотел, чтобы они писали домой. Я хотел явиться прямо сюда, показаться таким, какой есть. Не хотел, чтобы они предупреждали Диану или ещё кого-нибудь. Я хотел увериться в себе и уверился.
— Ужасно! — чуть слышно вымолвил Эдриен.
Горящие глаза Ферза снова впились в него.
— Вы любили мою жену, Черрел, и сейчас любите. Так ведь?
— Мы остались тем, чем были, — друзьями, — ответил Эдриен.
— Вы сказали бы то же самое, если бы даже было не так.
— Вероятно. Могу утверждать одно — в первую очередь я обязан думать о ней, как делал всегда.
— Вот, значит, почему вы здесь?
— Боже милостивый! Да неужели вы не понимаете, какое это для неё потрясение? Неужели вы забыли, какую жизнь ей создали до того, как попасть в лечебницу? Или думаете, она забыла? Не лучше ли и для неё и для вас, если бы вы сначала отправились ко мне, ну, хоть в музей, и встретились с ней там?
— Нет, я увижусь с ней здесь, в моём собственном доме.
— Здесь она прошла через ад, Ферз. Вы, может быть, и правы, что скрывали своё выздоровление от врачей. Но вы безусловно неправы, когда собираетесь ошеломить этим её.
Ферз весь напрягся.
— Хотите спрятать её от меня?
Эдриен опустил голову.
— Возможно, что и так, — сказал он мягко. — Но послушайте, Ферз, вы и сами не хуже меня видите, какое положение создалось. Поставьте себя на её место. Представьте себе: вот она входит, — это может произойти каждую минуту, — и неожиданно видит вас, не зная о вашем выздоровлении, не успев свыкнуться с мыслью о нём да ещё помня, каким вы были. На что вы обрекаете себя, идя на такую возможность?
Ферз застонал.
— А на что я обреку себя, отказываясь от единственной возможности? Вы думаете, я ещё кому-нибудь верю? Попробуйте поживите так сами четыре года! Тогда поймёте. — Глаза Ферза засверкали. — Попробуйте, каково, когда за вами следят, когда с вами обращаются, как с озорным ребёнком. Последние три месяца я был совершенно нормален и насмотрелся, как со мной обращаются. Если уж моя собственная жена не примет меня таким, как я есть, — здоровым человеком в человеческой одежде, кому я ещё нужен?
Эдриен подошёл к нему:
— Успокойтесь! Вот тут-то вы и заблуждаетесь. Она одна видела вас в самое
