Глубоко растроганный тем, что отец воспринял его беду, как свою собственную, Хьюберт пожал генералу руку, и они вышли. На Пикадилли генерал, сделав над собой явное усилие, заговорил:
— Мне не очень нравятся все эти перемены.
— Но, сэр, если не считать Девоншир-хаус, я не вижу здесь ничего нового.
— Да. Но вот что странно: дух Пикадилли долговечнее самой улицы: её атмосфера незыблема. Здесь давно уже не увидишь цилиндра, а разницы вроде никакой и нет. Гуляя по Пикадилли после войны, я испытывал те же чувства, что и в день, когда ещё юнцом вернулся из Индии: вот наконец я и дома. С другими бывало точно так же.
— Да, тоска по родине — странное чувство. Я испытал его в Месопотамии и в Боливии. Стоило закрыть глаза — и оно приходило, сразу.
— Национальная особенность англичан, — начал сэр Конуэй и оборвал фразу, словно удивляясь, как это ему так быстро удалось сказать всё, что он хотел.
— Оно бывает даже у американцев, — заметил Хьюберт, когда они свернули на Хаф-Мун-стрит. — Халлорсен говорил мне, что нет хуже, чем — как он выразился — "быть не в фокусе влияния своей нации".
— Да, влияние они имеют, — вставил генерал.
— Без сомнения, сэр, но чем оно определяется? Быть может, темпом их жизни?
— Что даёт им этот темп? В общем — все и в частности — ничего. Нет, по-моему, всё дело в их деньгах.
— А я вот замечал, хотя люди обычно по ошибке думают иначе, что деньги сами по себе мало волнуют американцев. Но они любят быстро их наживать и охотней согласятся вовсе лишиться их, чем наживать медленно.
— Странно видеть людей без национальных особенностей, — произнёс генерал.
— У них слишком большая страна, сэр. Впрочем, у них есть что-то вроде этого — гордость за свою страну.
Генерал кивнул.
— Какие тут странные узкие улочки! Я помню, как шёл здесь с отцом от Керзон-стрит до Сент-Джеймского клуба в восемьдесят втором году. Я тогда поступал в Хэрроу. Ничто не изменилось.
Так, занятые разговором, который не затрагивал их истинных чувств, они добрались до Маунт-стрит.
— Вон тётя Эм. Не говори ей.
В нескольких шагах впереди них плыла домой леди Монт. Они нагнали её в ста ярдах от входа.
— Кон, — сказала она, — ты похудел.
— Я всегда был худым, моя девочка.
— Ты прав. Хьюберт, о чём я хотела тебя спросить? Вот, вспомнила!.. Динни говорит, что ты с самой войны не заказывал себе бриджи. Понравилась тебе Джин? Довольно привлекательна, да?
— Да, тётя Эм.
— Вам не пришлось её выставлять?
— За что?
— Это ещё вопрос. Впрочем, она никогда меня не терроризировала. Хотите видеть Лоренса? Там у него Вольтер и Свифт. Они никому не нужны, их все давно забыли, но он их любит, потому что они кусаются. Кстати, Хьюберт, а мулы?
— Что мулы?
— Никак не могу запомнить, кто у них осел — производитель или матка.
— Производитель — осел, а матка — кобыла, тётя Эм.
— Да, да. И у них не бывает детей. Как удобно! А где Динни?
— Где-то здесь, в городе.
— Ей пора замуж.
— Почему? — удивился генерал.
— Ну как же! Хен говорит, что из неё вышла бы замечательная фрейлина, — до того она бескорыстный друг. Это опасно.
И, достав из сумочки ключ, леди Монт вставила его в замочную скважину:
— Не могу вытащить Лоренса к чаю. А вы будете пить?
— Нет, Эм, благодарю.
— Идите в библиотеку, он там корпит.
Она поцеловала брата и племянника и проплыла к лестнице.
— Это что-то загадочное! — услышали они её голос, входя в библиотеку, где сидел сэр Лоренс, обложенный грудами сочинений Вольтера и Свифта: он писал воображаемый диалог между этими серьёзными мужами. Баронет мрачно выслушал генерала.
— Я слышал, — сказал он, когда его шурин кончил, — что Халлорсен раскаялся в своих грехах. Работа Динни. Думаю, что нам следует его повидать. Не здесь, конечно, — у нас нет повара: Эм ещё продолжает худеть. Но мы можем пообедать в "Кофейне".
Он снял телефонную трубку.
— Профессор Халлорсен будет в пять. Ему сейчас же передадут.
— Это дело подведомственно скорее министерству иностранных дел, чем полиции, — продолжал сэр Лоренс. — Зайдёмте потолкуем со старым Шропширом. Он должен был хорошо знать вашего отца. Кон, а его племянник Бобби Феррар — самая неподвижная из звёзд министерства иностранных дел. Старый Шропшир всегда дома.
Позвонив у дома Феррара, сэр Лоренс спросил:
— Можно видеть маркиза, Помметт?
— Боюсь, что у него сейчас урок, сэр Лоренс.
— Урок? Чего?
— Хейнштейна, сэр Лоренс.
— Ну, значит, слепой ведёт слепого, и спасти его — доброе дело. Как только выберете подходящий момент, впустите нас, Помметт.
— Слушаюсь, сэр Лоренс.
— Человеку восемьдесят четыре, а он изучает Эйнштейна! Кто сказал, что аристократия вырождается? Хотел бы я посмотреть на того болвана, который обучает маркиза! Он, видимо, обладает незаурядным даром убеждения, — старого Шропшира не проведёшь.
В эту минуту вошёл аскетического вида мужчина с холодными глубокими глазами и малым количеством волос, взял зонтик и шляпу и удалился.
— Видали? — спросил сэр Лоренс. — Интересно, сколько он берёт? Эйнштейн ведь всё равно что электрон или витамин, — он непостижим. Это самый явный случай получения денег обманным путём, с каким мне пришлось столкнуться. Пошли.
Маркиз Шропшир расхаживал по кабинету и, словно разговаривая сам с собою, оптимистически кивал седобородой головой.
— А, молодой Монт! — сказал он. — Видели вы этого человека? Если он предложит давать вам уроки теории Эйнштейна, не соглашайтесь. Он, как и я, не в состоянии объяснить, почему пространство ограничено и в то же время бесконечно.
— Но ведь и сам Эйнштейн тоже не в состоянии, маркиз.
— Для точных наук я, видимо, слишком стар, — сказал маркиз. — Я велел ему больше не приходить. С кем имею честь?
— Мой шурин, генерал сэр Конуэй Черрел, и его сын, капитан Хьюберт Черрел, кавалер ордена "За боевые заслуги". Вы, наверно, помните отца Конуэя, маркиз? Он был послом в Мадриде.
— Боже мой, разумеется, помню. Я знаком также с вашим братом Хилери, генерал. Воплощённая энергия! Садитесь же, садитесь, молодой человек! Ваше дело имеет отношение к электричеству?
— Не совсем, маркиз. Скорее к выдаче английского подданного.
— Вот как!
Маркиз поставил ногу на стул, упёрся локтем в колено и опустил голову на руку. И пока генерал рассказывал, он продолжал стоять в этой позе, глядя на Хьюберта, который сидел, сжав губы и потупив глаза. Когда генерал кончил, маркиз спросил:
— У вас орден "За боевые заслуги", так, по-моему, сказал ваш дядя? Получили на войне?
— Да, сэр.
— Сделаю, что смогу. Не разрешите ли взглянуть на шрам?
Хьюберт засучил левый рукав, расстегнул манжету и показал руку. Шрам был длинный, блестящий и тянулся от кисти почти до локтя.
Маркиз тихонько свистнул сквозь зубы — до сих пор свои.
— Вы уцелели чудом,
