— Как Джин? — чуть слышно спросил Хьюберт.
— Всё в порядке. Шлёт тебе горячий привет. Велела передать, чтобы ты не беспокоился.
Губы Хьюберта дёрнулись и застыли в лёгкой улыбке. Он стиснул сестре руку и отвернулся.
У выхода привратник и два тюремщика проводили их почтительным поклоном. Они сели в такси и до самого дома не сказали ни слова. Все виденное казалось им кошмаром, от которого они в один прекрасный день должны очнуться.
В эти дни Динни находила утешение лишь в обществе тёти Эм, чья врождённая непоследовательность постоянно сбивала мысли девушки с логического пути. Гигиенические свойства такой непоследовательности становились тем очевиднее, чем острее становилась тревога. Тётка искренне беспокоилась о Хьюберте, но её хаотичный мозг не мог сосредоточиться на одном предмете и довести себя до страдания. Пятого ноября она подозвала Динни к окну гостиной, чтобы показать ей, как при свете фонарей, раскачиваемых ветром, мальчишки волокут чучело по безлюдной Маунтстрит.
— Пастор как раз этим занимается, — объявила леди Монт. — Оказывается, был какой-то Тесбери, которого повесили или обезглавили, словом, казнили. Пастор хочет доказать, что так и следовало: он продал посуду или ещё что-то и купил порох, а его сестра вышла за Кейтсби или за кого-то другого. Твой отец, я и Уилмет, Динни, делали чучела Роббинз, нашей гувернантки. У неё были очень большие ноги. Дети такие бесчувственные. А ты?
— Что я, тётя Эм?
— Делала чучела?
— Нет.
— Мы ещё ходили и распевали гимны, вымазав лицо сажей. Уилме была просто потрясающая. Высокая, ноги прямые как палки, расставлены широко знаешь, как у ангелов на картинах. Сейчас такие не в моде. Я думаю, пора принять меры. А вот и виселица. Мы тоже однажды её устроили и повесили котёнка. Правда, сначала его утопили. Нет, не мы, слуги.
— Какой ужас, тётя Эм!
— Да. Но это же было не всерьёз. Твой отец воспитывал нас, как краснокожих индейцев. Ему хорошо — он делал, что хотел, а плакать нам не позволял. Хьюберт тоже такой?
— О нет! Хьюберт воспитывал, как краснокожего, только себя.
— Это у него от твоей матери, Динни, — она нежное создание. Наша мать была не такая. Разве ты не замечала?
— Я не помню бабушку.
— Да, да, она умерла до твоего рождения. От испанки. Это какие-то особенные микробы. Твой дед тоже. Мне было в то время тридцать пять. У него были прекрасные манеры. Тогда они ещё встречались. Подумай, всего шестьдесят! Кларет, пикет и смешная маленькая бородка. Ты видела такие, Динни?
— Эспаньолки?
— Да, у дипломатов. А теперь их носят те, кто пишет статьи об иностранных делах. Люблю козлов, хотя они бодаются.
— Но от них же так пахнет, тётя Эм!
— Да, пронзительно. Джин тебе пишет?
В сумочке Динни лежало только что полученное письмо, но она ответила: «Нет». Это уже вошло у неё в привычку.
— Такое бегство — просто малодушие. В медовый-то месяц!
Сэр Лоренс, видимо, не поверял своих подозрений супруге.
Динни ушла к себе наверх и, перед тем как уничтожить письмо, перечитала его.
«Брюссель. До востребования.
Дорогая Динни.
Всё идёт как нельзя лучше и доставляет мне массу удовольствия. Тут говорят, что я в этой стихии, как рыба в воде. Теперь уже не скажешь, кто лучше — я или Ален, а рука у меня даже уверенней. Страшно благодарна за твои письма. Трюк с дневником меня ужасно порадовал. Допускаю, что он сотворит чудо. Однако мы обязаны быть готовы к худшему. Почему не пишешь, как подвигаются дела у Флёр? Кстати, не достанешь ли мне турецкий разговорник с указанием произношения? Твой дядя Эдриен наверное знает, где его купить. Здесь он мне не попадался. Привет от Алена. От меня тоже. Держи нас в курсе дела; если нужно, телеграфируй.
Преданная тебе Джин».Турецкий разговорник! Это первое указание на то, куда направлены мысли молодых Тесбери, задало работу и Динни. Она вспомнила, что Хьюберт рассказывал, как в конце войны спас жизнь одному турецкому офицеру, с которым до сих пор поддерживал связь. Итак, Турция избрана убежищем на тот случай, если… Но план всё-таки отчаянный. Нет, до этого не дойдёт, не должно дойти! Тем не менее на другое утро Динни отправилась в музей.
Эдриен, с которым она не виделась со дня ареста Хьюберта, принял её, как обычно, со сдержанной радостью, и она чуть было не поддалась искушению все ему рассказать. Неужели Джин не понимает, что посоветоваться с ним насчёт турецкого разговорника значит неминуемо пробудить его любопытство. Однако девушка удержалась и сказала только:
— Дядя, нет ли у вас турецкого разговорника? Хьюберт, чтобы убить время, хочет освежить свой турецкий язык.
Эдриен посмотрел на неё, прищурив один глаз:
— Освежать ему нечего, — турецкого он не знает. Но неважно. Вот тебе…
Он выудил с полки тоненькую книжку и подал племяннице:
— Змея!
Динни улыбнулась.
— Не стоит хитрить со мной, Динни, — продолжал Эдриен. — Я все уже угадал.
— Тогда расскажите мне, дядя.
— Видишь ли, — сказал Эдриен, — тут замешан Халлорсен.
— О!
— И поскольку моя дальнейшая деятельность связана с ним, мне остаётся только сложить два и два. В итоге получается пять, и я убеждён, что к сумме прибавлять ничего не надо. Халлорсен — замечательный парень.
— Это я знаю, — невозмутимо ответила Динни. — Дядя, скажите мне толком: что они замышляют?
Эдриен покачал головой:
— Они, видимо, и сами не могут сказать, пока не узнают, каков будет порядок выдачи Хьюберта. Известно одно: боливийцы Халлорсена уезжают не в Штаты, а обратно в Боливию, и для них изготовляется ящик с мягкой обивкой изнутри и хорошей вентиляцией.
— Вы имеете в виду его черепа?
— Или их копии.
